Тень Прошлого. Лучь Надежды. Монолог Фармацевта

Прошло два дня после их поездки в город. Эти двое суток в горном доме текли с той же мирной, глубокой ритмичностью, что и вода в ручье за окном. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, но важное, как сдвиг в химическом балансе раствора перед началом реакции.

Утро второго дня началось с того, что Маомао проснулась раньше обычного. Солнце еще только золотило верхушки сосен за окном, а в доме стояла прохладная, хрустальная тишина. Она лежала, прислушиваясь к ровному дыханию Ка Дзуйгецу рядом, к стуку собственного сердца. Вчерашняя ярость, та дикая, первобытная вспышка в таверне, отгремела, оставив после себя странное, новое чувство — уверенность. Не в нем — в нем она и так была уверена. А в себе. В своем праве. В силе своих чувств.

Она осторожно выбралась из-под одеяла, накинула халат и вышла в главную комнату. Гаошунь уже был на ногах — он сидел у камина, чистя седло. Он поднял на нее глаза, молча кивнул и вернулся к своему занятию. Между ними установилось молчаливое понимание: он — страж, она — та, кого он охраняет, но также и та, кто способен постоять за себя. После истории с официанткой в его взгляде появилась новая нота — не просто уважение к избраннице господина, а нечто вроде признания равного, пусть и в иной сфере, воина.

Маомао подошла к своему рабочему столу, где лежали разобранные манускрипты из монастыря. Но сегодня ее мысли были не о древних рецептах. Она взяла чистый лист бумаги, чернильницу и перо и начала делать записи. Не о травах. О симптомах. О своих ощущениях. О странном металлическом привкусе во рту по утрам. О внезапных приступах сонливости после полудня. О том, как набухает и становится чувствительной грудь. Она вела журнал наблюдений, как вела бы его за любым интересным клиническим случаем. Только этим «случаем» была она сама. И ее ребенок.

Она писала, погруженная в работу, когда услышала шаги. Ка Дзуйгецу вышел из спальни, босой, в простых штанах и рубашке, расстегнутой на груди. Его волосы были растрепаны, на щеке красовалась складка от подушки. Он выглядел моложе, почти мальчишески, и от этого что-то теплое и нежное сжалось у Маомао внутри.

— Ты уже на ногах, — сказал он, его голос был хриплым от сна. Он подошел, заглянул через ее плечо. — Что это?

— Наблюдения, — ответила Маомао, не отрываясь. — За ходом беременности. Все необходимо задокументировать. Это бесценные данные.

Он рассмеялся, тихим, сонным смешком, и обнял ее сзади, положив подбородок ей на макушку.

— Только моя Маомао будет рассматривать вынашивание нашего ребенка как научный эксперимент.

— Это не эксперимент, — поправила она серьезно. — Это естественный процесс. Но и его можно изучать. Чтобы понимать, что нормально, а что — нет. Чтобы вовремя заметить отклонения.

Его объятие стало чуть крепче.

— Отклонений не будет, — сказал он тихо, но с той непоколебимой уверенностью, с которой он, вероятно, отдавал приказы армиям. — Я не позволю.

— От некоторых вещей нельзя просто «не позволить», — заметила Маомао, наконец откладывая перо. — Но можно быть готовым. Знание — это лучшая подготовка.

Он повернул ее к себе, внимательно вглядываясь в ее лицо.

— Как ты себя чувствуешь? Сегодня. Конкретно.

Она задумалась, анализируя свои ощущения.

— Усталость меньше, чем вчера. Тошнота была, но слабая. Я приняла отвар из имбиря и мяты. В целом... стабильно.

Он кивнул, удовлетворенный, и поцеловал ее в лоб.

— Тогда после завтрака у меня для тебя предложение.

— Какое?

меня есть предложение. Погода идеальная. Гаошунь говорит, что на высоком плато, в часе езды отсюда, уже цветут альпийские луга. Давай устроим пикник. Возьмем еды, вина... ну, тебе сок. Просто побудем там. На краю света.

Мысль была внезапной и прекрасной. Маомао почувствовала, как в ответ на его улыбку что-то теплое и легкое расправляет крылья у нее внутри.

— Пикник? — переспросила она. — Это... не очень императорское времяпрепровождение.

— Именно поэтому я этого и хочу, — сказал он, и его глаза сияли, как у мальчишки, затевающего шалость. — Сегодня я не император. А ты не мой фрейлин-аптекарь. Мы просто двое людей, которые хотят провести день среди цветов и облаков. Что скажешь?

Маомао посмотрела в окно, на бездонную синеву неба. Мысль о том, чтобы провести день на высокогорном плато, дыша воздухом, напоенным ароматом цветов, а не пылью библиотек или дымом очага, была невероятно соблазнительной.

— А Гаошунь? — спросила она.

— Гаошунь, конечно, поедет с нами. В качестве... охранника пикника, — усмехнулся Ка Дзуйгецу. — Но он будет держаться на почтительном расстоянии. Обещаю.

Час спустя маленький караван из трех лошадей покидал усадьбу. Гаошунь ехал впереди, ведя за собой вьючную лошадь с корзинами, покрытыми плотной тканью. Ка Дзуйгецу и Маомао ехали рядом. На Маомао было простое, но удобное платье из плотного льна, а в ножнах у ее седла лежал не тренировочный, а настоящий, легкий, изящный клинок — подарок Ка Дзуйгецу, который он преподнес ей со словами: «Для гармонии. И для защиты нашего пикника от сурков».

Дорога вилась вверх по горному склону, петляя среди сосен и скальных обнажений. Воздух становился все прохладнее и разреженнее. Дышать было труднее, но зато каждый вдох был кристально чистым, наполненным запахом хвои, влажного камня и далеких снегов.

Наконец они выехали из леса на открытое пространство. И Маомао замерла, затаив дыхание.

Перед ними расстилалось высокогорное плато, похожее на изумрудный ковер, брошенный кем-то гигантским у подножия еще более высоких, покрытых снегом пиков. Трава была короткой, упругой, и вся она была усыпана цветами. Мириады крошечных, невероятно ярких бутонов — синие, как небо, желтые, как солнце, лиловые, белые, красные. Они колыхались на ветру, создавая живую, дышащую мозаику. Воздух звенел от тишины, нарушаемой лишь свистом сурков и далеким криком орла, парящего в вышине. Здесь, на высоте, облака плыли так низко, что казалось, можно протянуть руку и коснуться их.

— Боже... — прошептала Маомао. Это было даже прекраснее, чем библиотека в монастыре. Это была первозданная, дикая красота, от которой захватывало дух.

Ка Дзуйгецу слез с лошади и помог ей сделать то же самое. Его лицо светилось от счастья, видя ее реакцию.

— Нравится?

— Это... невероятно, — выдохнула она, не в силах оторвать глаз от цветочного моря.

Гаошунь, не теряя времени, разбил небольшой лагерь в укрытии большой скалы, расстелил на земле толстые одеяла, разложил еду из корзин — холодную жареную курицу, свежий хлеб, сыр, сушеные фрукты, флягу с вином и кувшин с ягодным морсом для Маомао. Потом он молча удалился к лошадям, дав им понять, что будет поблизости, но не станет мешать.

Они сели на одеяла. Тишина здесь была абсолютной, давящей и в то же время освобождающей. Ка Дзуйгецу налил ей морса, себе вина.

— За что? — спросила Маомао, принимая чашку.

— За этот день, — сказал он. — За то, что ты здесь. За то, что ты — это ты.

Они чокнулись, и звук фарфора был удивительно громким в этой тишине.

Они ели не спеша, наслаждаясь простой едой, которая на этом воздухе казалась пищей богов. Потом Маомао откинулась на локти, глядя на облака. Ка Дзуйгецу лежал рядом, его рука лежала у нее на животе.

— Знаешь, — сказал он после долгого молчания, — иногда мне кажется, что вся моя прежняя жизнь — трон, двор, интриги — это был просто сон. А это, вот это — скалы, сосны, ты — это и есть настоящая реальность.

— Для меня это тоже иногда кажется сном, — призналась Маомао. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Это правда, — сказал он твердо. — И я сделаю все, чтобы это оставалось правдой. Всегда.

Он перевернулся на бок, чтобы смотреть на нее.

— Покажи мне еще раз, — попросил он неожиданно.

— Что?

— То, что ты делала утром. Твое искусство, без меча, оно точоже прекрасно. Здесь. фоне всего этого. — Его глаза горели. — Пожалуйста.

Маомао посмотрела на него, потом на бескрайнее небо, на цветы. Почему бы и нет? Здесь, на краю мира, где их видели только орлы да сурки, она могла быть собой. Всей собой.

Она встала, отряхнула с платья крошки. Потом отошла на несколько шагов на ровную площадку среди цветов. Она закрыла глаза на мгновение, ощущая под босыми ногами прохладную, упругую траву, ветер на коже, солнце на лице. Потом открыла.

И начала двигаться.

Это было не то же самое ката, что утром. Здесь, на открытом пространстве, под открытым небом, ее движения стали шире, свободнее, более плавными, но от этого не менее смертоносными. Она не использовала меч — ее оружием было ее собственное тело. Ее руки описывали круги, блокируя невидимые удары, ноги совершали молниеносные выпады и подсечки, корпус изгибался, уворачивался, атаковал. Это был танец. Но танец войны. Танец абсолютного контроля и абсолютной отдачи. Цветы вокруг нее колыхались от создаваемых движением потоков воздуха.

Ка Дзуйгецу смотрел, завороженный. Он видел не просто технику. Он видел философию. Каждое движение было экономным, эффективным, лишенным всего лишнего. В этом была красота — красота функциональности, красота совершенства формы, служащей смертоносной цели. Она была как стихия — вода, обтекающая препятствия, но способная сокрушить скалу; ветер, невидимый, но всесокрушающий.

Он видел, как работают мышцы на ее спине, как напрягается пресс, как твердо стоит она на земле, укорененная, как дерево, и в то же время легкая, как перо. Это была сила, которой не нужно было демонстрировать себя. Она просто была. Неотъемлемая часть ее, как ее ум, как ее упрямство, как ее любовь к знаниям.

Когда она закончила, замерши в стойке, ее грудь слегка вздымалась, лицо было озарено внутренним светом. Она обернулась к нему. И в этот момент, на фоне бескрайнего неба и цветущего плато, она показалась ему не человеком, а духом этих гор — диким, свободным, прекрасным и бесконечно сильным.

Он встал и подошел к ней. Не сказал ни слова. Просто взял ее лицо в свои ладони и поцеловал. Это был поцелуй, полный благоговения, восхищения и той самой первобытной признательности, которую испытывает воин, увидев равного себе.

— Ты... — он оторвался, чтобы перевести дыхание. — Ты самое невероятное существо, которое я когда-либо встречал.

В ее глазах, обычно таких ясных и аналитических, теперь плескалось море эмоций — гордость, смущение, радость.

— Это просто часть того, кто я есть, — сказала она, но ее голос дрогнул.

— И это самая прекрасная часть, — сказал он. — Потому что она настоящая. Как и все в тебе.

Он обнял ее, и они стояли так посреди цветущего плато, маленькие и значительные одновременно, две сильные души, нашедшие друг друга на краю мира.

Где-то вдалеке Гаошунь, прислонившись к скале, наблюдал за ними. На его обычно непроницаемом лице мелькнула тень чего-то, что могло бы быть улыбкой. Он видел не просто влюбленных. Он видел союз. Союз двух клинков, отточенных жизнью до бритвенной остроты, которые, соединившись, стали не просто сильнее, а создали нечто новое — нерушимый щит, непробиваемую крепость. И он, старый воин, знал цену такому союзу. Это была самая надежная защита, какую только можно было желать своему господину. И его госпоже.

Вечером, когда они спускались обратно в долину, увозя с собой в памяти запах альпийских цветов и ощущение безграничной свободы, Маомао спросила:

— А ты? Ты же тоже владеешь мечом. Не покажешь когда-нибудь?

Ка Дзуйгецу улыбнулся, глядя на тропу перед собой.

— Для тебя — всегда. Но знай, моя техника... она другая. Она создана для искусства или дисциплины, а для одного: победы на поле боя. Быстро, эффективно, без лишних движений. Это не танец, как твой. Это математика смерти.

Маомао кивнула, понимающе. Она видела отголоски этой техники в его движениях, в той абсолютной экономии силы, с которой он делал все.

— Мне было бы интересно посмотреть, — сказала она. — Возможно, я смогу почерпнуть что-то полезное. Эффективность — это то, что я ценю.

Он рассмеялся, и звук его смеха был теплым и свободным в горном воздухе.

— Тогда договорились. В следующий раз, на поляне. Но только если ты пообещаешь не критиковать мое отсутствие изящества.

— Я буду оценивать только эффективность, — пообещала она с серьезным видом, от которого он рассмеялся еще громче.

Так они ехали еще около часа, наслаждаясь покоем и тишиной, нарушаемой лишь стуком копыт и их негромкими разговорами. Когда они приблизились к знакомой развилке — одна тропа вела прямо к дому, другая уходила вглубь леса, к небольшому водопаду, — Ка Дзуйгецу замедлил лошадь.

— Давай прогуляемся, — предложил он. — До водопада недалеко. Хочу показать тебе его в вечернем свете.

Маомао согласилась. Мысль о том, чтобы постоять у падающей воды, слушая ее гул, была привлекательной. Они спешились. Ка Дзуйгецу коротко объяснил Гаошуню, куда они направляются.

— Мы вернемся через час, — сказал он. — Оставайся здесь, отдохни.

Гаошунь кивнул, но его острый взгляд скользнул по окружающему лесу. Все было тихо, слишком тихо. Но он не стал возражать. Его господин заслуживал моменты уединения. Он лишь слегка наклонил голову.

— Будьте осторожны.

Они пошли по узкой тропинке, едва заметной среди папоротников и корней. Их руки были переплетены. Ка Дзуйгецу шел чуть впереди, раздвигая ветви, чтобы они не задели Маомао. Лес здесь был старым, величественным. Стволы сосен уходили ввысь, как колонны гигантского храма. Воздух был прохладным, влажным, пахло мхом, гниющей древесиной и чем-то сладковатым — возможно, цветами, которые уже закрылись на ночь. Тишина стояла глубокая, умиротворяющая, нарушаемая лишь шелестом листьев под ногами, далеким стуком дятла и, по мере приближения, нарастающим гулом воды.

Это было прекрасно. Идиллически прекрасно. Скажете, ничего не предвещало беды? Но в этом и заключалась главная ложь. Беда никогда не предвещает себя громкими криками. Она подкрадывается на цыпочках, маскируясь под тишину, под безопасность, под доверие.

Они вышли на небольшую поляну перед водопадом. Вода падала с десятиметровой высоты, разбиваясь о камни в облако сверкающей на закатном солнце пыли. Гул был оглушительным, заполняющим все пространство. Ка Дзуйгецу обнял Маомао сзади, прижавшись подбородком к ее макушке, и они просто стояли, глядя на это проявление дикой, неукротимой силы природы.

Именно гул водопада и заглушил все остальные звуки. Именно он скрыл осторожный скрип ветки под чьей-то ногой. Именно он позволил тени отделиться от других теней под сенью древних елей.

Выстрел.

Первый выстрел прозвучал не как громкий хлопок, а как резкий, сухой щелчок, едва различимый на фоне рокота воды. Но Ка Дзуйгецу, чьи нервы были натянуты как струны даже в моменты покоя, уловил этот звук. Или, скорее, уловил нечто другое — едва уловимый свист в воздухе, инстинктивное ощущение опасности.

Он рванулся, не думая, толкая Маомао в сторону, в укрытие за массивным валуном, и сам падая рядом. Пуля просвистела в сантиметрах от его виска, вонзившись в ствол сосны с мягким, влажным звуком.

Время замедлилось. Мысли в голове Ка Дзуйгецу пронеслись со скоростью молнии: Стрелок. Один. Слева. На дереве. Огнестрельное оружие. Дальний бой. Нужно закрыть расстояние.

Маомао не вскрикнула. Ее глаза, широко раскрытые от шока, на секунду встретились с его. В них не было страха. Была мгновенная, холодная оценка ситуации. Ее рука уже тянулась к поясному ремню, где висел ее легкий, изящный клинок. Ка Дзуйгецу тоже выхватил свой меч — не церемониальный, а боевой, с простой, но смертоносной гардой.

Они прижались спинами к валуну, слушая. Гул водопада мешал. Но они оба уловили легкий шорох — уже не с дерева, а с земли. С двух сторон.

— Их двое, — тихо, почти беззвучно прошептал Ка Дзуйгецу. — Может, больше.

— Со спины, — так же тихо ответила Маомао, кивнув в сторону, откуда доносился шорох.

Они не ждали. Ждать означало дать им время перегруппироваться, окружить. Они двинулись одновременно, как одно целое, выскочив из-за укрытия в разные стороны.

На Маомао напали первым. Из-за ствола огромной ели выскочила фигура в темной, плотной одежде, с коротким мечом в руке. Удар был направлен в спину — низко, под ребра, расчетливо и подло. Но Маомао уже развернулась. Она не стала блокировать удар — вместо этого она сделала шаг вперед, внутрь траектории атаки, пропуская лезвие в сантиметре от своего бока, и нанесла короткий, хлесткий удар рукоятью своего меча в висок нападавшего. Раздался глухой стук. Нападавший закачался.

— Как же это слабо и некрасиво, — произнесла Маомао ледяным, презрительным тоном, который звучал громче любого крика. — Нападать со спины на женщину. Вы даже не заслуживаете того, чтобы с вами скрестили клинки.

Ее слова, сказанные с таким холодным презрением, на мгновение ошеломили нападавшего. Этого мгновения хватило. Меч Маомао блеснул в сумеречном свете, описывая короткую, точную дугу. Сталь встретила сопротивление, затем мягко вошла в плоть между ребер. Нападавший издал хриплый звук и рухнул на колени, а потом навзничь.

Но в этот момент раздался второй выстрел.

Ка Дзуйгецу, расправившись со своим противником — тем самым стрелком, который спустился с дерева, — услышал выстрел и обернулся. Он увидел вспышку из кустов на другой стороне поляны. Увидел, как Маомао, только что вытащившей клинок из тела первого нападавшего, вдруг дернуло всем телом. Как будто невидимая гигантская рука толкнула ее в плечо.

Раздался не крик. Раздался короткий, резкий выдох, полный не столько боли, сколько крайнего удивления. Ее левое плечо отпрянуло назад, из разорванной ткани платья брызнула алая струйка.

«Нет».

Это слово пронеслось в голове Ка Дзуйгецу не как мысль, а как физическая боль, разорвавшая его изнутри. Он увидел, как ее лицо исказила гримаса, как она скорчилась, инстинктивно хватая рукой раненое плечо. Он увидел кровь, алую, ужасную кровь на ее пальцах, на ткани.

И в этот момент что-то в Ка Дзуйгецу сломалось. Не рассудок. Рассудок работал с пугающей, ледяной ясностью. Сломалось то, что сдерживало в нем зверя. То, что делало его человеком, а не орудием убийства. Гнев, страх, ярость — все слилось в одно белое, ревущее пламя, сфокусированное на одной цели: уничтожить того, кто причинил ей боль.

Он даже не помнил, как двинулся. Его тело, тренированное годами, среагировало само. Он не бежал — он исчез с того места, где стоял, и появился рядом с кустами, откуда стреляли, как призрак, материализовавшийся из воздуха. В кустах зашевелилось. Второй стрелок, видя, что его обнаружили, попытался перезарядить свое ружье — длинное, неуклюжее фитильное ружье.

У Ка Дзуйгецу не было времени на изящество. Он не фехтовал. Он убивал. Его меч, тяжелый и прямой, обрушился на ружье, сбивая его в сторону, а следующим движением, плавным, как удар хлыста, вошел в горло стрелка. Не было боя. Была казнь. Быстро, эффективно, без сожаления. Он даже не посмотрел на умирающего. Его глаза были прикованы к Маомао.

Она стояла на коленях, все еще сжимая раненое плечо. Но ее другая рука уже действовала. Она зубами и правой рукой рвала подол своей нижней юбки, создавая длинную полосу ткани. Лицо ее было бледным, покрытым испариной от боли, но губы были плотно сжаты, а глаза горели не болью, а холодной, яростной решимостью. Она накладывала импровизированную давящую повязку на рану, затягивая ее узлом зубами и одной рукой. Движения были резкими, но точными. Аптекарь, знающий анатомию. Воин, знающий, что нужно остановить кровь, чтобы продолжать бой.

Ка Дзуйгецу был рядом с ней за два шага. Он опустился на колени, его руки дрожали.

— Маомао... — его голос был хриплым, чужим.

— Пуля прошла навылет, — отчеканила она, не глядя на него, заканчивая узел. — Кость цела. Повреждены мышцы и, возможно, артерия поменьше. Кровотечение сильное, но повязка его замедлит. Нужно добраться до дома. Сейчас.

Он видел, как она бледнеет, как ее веки дрожат от шока и потери крови. Но в ее глазах не было и тени паники. Была только задача: выжить.

Он не стал спрашивать, может ли она идти. Он просто подхватил ее на руки, стараясь не задеть раненое плечо. Она весила так мало. Ее тело было горячим и напряженным от боли.

— Держись, — прошептал он, и это было и просьбой, и приказом, и молитвой.

Он побежал по тропинке обратно, не обращая внимания на ветви, хлеставшие его по лицу. Каждая секунда казалась вечностью. Он чувствовал, как тепло ее крови просачивается через ткань ее платья и на его руку. Этот жар прожигал его кожу, его душу.

— Ну чтож. В этот раз вам повезло, но в следующий раз, не ждите пощады. Ты будешь моей... — Раздался звук из кустов. Ка Дзуйгецу и Маомао не заметили его, но кто же это? Тихий, грубый голос, что говорил с усмешкой. Губы, расплывшись в ядовитой улыбке, что выглядело ужасающе.

Когда они вырвались из леса на открытое пространство, где их ждал Гаошунь с лошадьми, старый воин мгновенно оценил ситуацию. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось гримасой ужаса и ярости. Он увидел бледное лицо Маомао, окровавленное плечо, дикие глаза своего господина.

— Господин!..

— Нападение. Двое, может, больше убиты. У нее огнестрельное ранение в плечо. Нужно в дом. Немедленно. Вызвать лекаря. Самого лучшего. Скачи в город, привези кого угодно, — слова Ка Дзуйгецу сыпались, как пули, голос был низким, хриплым, полным нечеловеческой силы.

Гаошунь не задавал вопросов. Он помог усадить Маомао в седло, поддерживая ее, пока Ка Дзуйгецу вскакивал на свою лошадь и прижимал ее к себе, чтобы она не упала. Потом Гаошунь вскочил на своего коня и помчался вперед, расчищая путь, его фигура, сгорбленная в седле, была воплощением смертоносной скорости.

Обратная дорога слилась в кошмарный водоворот боли, страха и бешеной скачки. Маомао теряла сознание, потом приходила в себя, стискивая зубы, чтобы не закричать от боли при каждом толчке лошади. Ка Дзуйгецу говорил с ней, непрерывно, бессвязно, умоляя ее держаться, клянясь, что все будет хорошо, шепча слова любви, которые тонули в грохоте копыт и гуле ветра в ушах.

Наконец, дом. Гаошунь уже распахнул ворота. Ка Дзуйгецу соскочил с лошади, неся Маомао на руках, и вбежал внутрь. Он уложил ее на большой стол в главной комнате, предварительно застелив его чистыми простынями. Его руки были в крови. Ее кровь.

— Вода! Чистые бинты! Ножницы! — кричал он, и его голос гремел, как гром.

Гаошунь уже кипятил воду на очаге, раскладывал инструменты, которые всегда держал наготове, — острые ножи, иглы, шелковые нити. Он был солдатом. Он знал, как обращаться с ранами.

— Лекарь уже в пути, господин, — сказал он, подходя к столу. — Я послал самого быстрого гонца. Но... возможно, придется действовать самим, пока...

— Нет! — рявкнул Ка Дзуйгецу, отталкивая его. — Не трогай ее! Жди лекаря!

Но Маомао, лежащая на столе с закрытыми глазами, открыла их. Они были тусклыми от боли, но осознанными.

— Гаошунь... прав, — прошептала она. — Нужно... очистить рану. Искать осколки... пуля могла... раздробить кость. Ждать... нельзя. Инфекция...

Ка Дзуйгецу смотрел на нее, и в его глазах была агония. Видеть ее страдания и ничего не делать было поделать.

Лекарь, пожилой, седобородый мужчина с умными, усталыми глазами, прибыл спустя два часа. Два часа ада, в течение которых Ка Дзуйгецу держал руку Маомао, пока Гаошунь, с каменным лицом и руками, не знавшими дрожи, промывал рану кипяченой водой с травами, нащупывал осколки раздробившейся пулей кости и извлекал их пинцетом. Маомао теряла сознание от боли, потом приходила в себя, кусая губы до крови, чтобы не кричать. Ее глаза, полные слепой агонии, встречались с глазами Ка Дзуйгецу, и в них он читал не просьбу о пощаде, а ясное, невысказанное приказание: Держись. Не мешай ему.

Когда лекарь наконец вошел, он лишь кивнул Гаошуню, увидев уже очищенную рану, и принялся за свое дело — накладывать швы, готовить сильнодействующие отвары для снятия воспаления и боли, бинтовать плечо плотной, профессиональной повязкой. Он работал молча, сосредоточенно, лишь изредка бросая короткие указания Гаошуню. Ка Дзуйгецу стоял в стороне, прислонившись к косяку двери. Он был покрыт ее кровью, с ног до головы. Руки его были сжаты в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Он смотрел, как игла входит в ее плоть, как нить стягивает края раны, и каждый раз ему казалось, что это его собственное сердце прошивают насквозь.

Лекарь, пожилой, седобородый мужчина с умными, усталыми глазами, прибыл спустя два часа. Два часа ада, в течение которых Ка Дзуйгецу держал руку Маомао, пока Гаошунь, с каменным лицом и руками, не знавшими дрожи, промывал рану кипяченой водой с травами, нащупывал осколки раздробившейся пулей кости и извлекал их пинцетом. Маомао теряла сознание от боли, потом приходила в себя, кусая губы до крови, чтобы не кричать. Ее глаза, полные слепой агонии, встречались с глазами Ка Дзуйгецу, и в них он читал не просьбу о пощаде, а ясное, невысказанное приказание: Держись. Не мешай ему.

Когда лекарь наконец вошел, он лишь кивнул Гаошуню, увидев уже очищенную рану, и принялся за свое дело — накладывать швы, готовить сильнодействующие отвары для снятия воспаления и боли, бинтовать плечо плотной, профессиональной повязкой. Он работал молча, сосредоточенно, лишь изредка бросая короткие указания Гаошуню. Ка Дзуйгецу стоял в стороне, прислонившись к косяку двери. Он был покрыт ее кровью, с ног до головы. Руки его были сжаты в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Он смотрел, как игла входит в ее плоть, как нить стягивает края раны, и каждый раз ему казалось, что это его собственное сердце прошивают насквозь.

— Ранение тяжелое, — наконец сказал лекарь, отходя от стола и вытирая руки. — Но кость, слава богам, не раздроблена полностью, лишь треснула. Мышцы повреждены сильно. Восстановление займет время. Опасность теперь — горячка, заражение крови. Я оставил отвары. Давать каждые четыре часа. Менять повязки утром и вечером. Если поднимется температура... — Он посмотрел на Ка Дзуйгецу, и в его взгляде была профессиональная отстраненность, смешанная с сочувствием. — Если поднимется температура выше определенной точки, пришлите за мной немедленно. Сейчас ей нужен покой. Абсолютный.

Лекарь уехал, оставив после себя запахи лекарств, крови и страха. Гаошунь перенес Маомао в спальню, уложил на их общую кровать, накрыл легким одеялом. Она была бледна как полотно, дыхание поверхностное, неровное. Но живая.

Ка Дзуйгецу не отходил от кровати. Он сел на пол рядом, спиной к стене, и уставился на ее лицо. Он ждал, когда она откроет глаза. Когда скажет что-нибудь едкое или умное. Когда пожурит его за то, что он весь в крови. Но ее глаза оставались закрытыми. Только легкое движение век выдавало борьбу, которая шла внутри ее тела.

Так прошел вечер. Наступила ночь. Гаошунь принес ему еды. Ка Дзуйгецу даже не взглянул на тарелку.

— Господин, вам нужно поесть. Силы понадобятся, — тихо сказал Гаошунь.

— Убирайся, — прорычал Ка Дзуйгецу, не отрывая взгляда от Маомао. Голос его был низким, хриплым, полным такой неконтролируемой ярости, что даже Гаошунь, знавший его с детства, слегка отступил.

Гаошунь молча поставил тарелку на пол рядом и вышел, закрыв дверь.

Ночь тянулась бесконечно. Ка Дзуйгецу не спал. Он слушал каждый ее вздох, каждый стон, каждое движение. Он вскакивал каждый раз, когда ей, казалось, становилось хуже, прикладывал руку ко лбу, проверяя температуру. Она горела. Сначала слегка, потом все сильнее. К утру ее лицо покрылось испариной, губы потрескались, она начала бредить, бормоча бессвязные слова о травах, формулах, о пулях, о ребенке.

Каждое ее слово било его, как плеть. Он давал ей отвар, осторожно приподнимая ее голову, вливая глоток за глотком. Часть проливалась, часть она проглатывала. Он менял повязки, видя воспаленную, страшную рану, и его тошнило от бессилия.

Наступило утро. Прошел день. Маомао все так и не пришла в сознание. Лихорадка то отступала, то накатывала с новой силой. Лекарь приезжал еще раз, сменил повязку, ввел новое, более сильное лекарство. Он сказал, что теперь все зависит от ее организма, от ее воли к жизни.

Ка Дзуйгецу не находил себе места. Он не мог сидеть. Он ходил по комнате, как зверь в клетке, из угла в угол. Его мысли крутились вокруг одного и того же, как бешеные собаки, гоняющиеся за собственным хвостом.

Кто? Кто посмел? Кто знал? Кто выследил? Это не случайные разбойники. У них было огнестрельное оружие. Они ждали. Они целились в нее. В НЕЕ.

Ярость кипела в нем, черная, густая, как смола. Она заполняла его всего, вытесняя все остальные чувства. Он хотел крушить, ломать, убивать. Он хотел найти каждого, кто был причастен, и разорвать их на куски собственными руками. Но он не мог уйти. Он не мог оставить ее.

Гаошунь вошел в комнату ближе к вечеру второго дня. Он нес свежую воду и чистые бинты. Его лицо было усталым, но спокойным.

— Господин, вам нужно отдохнуть. Хотя бы час. Я посижу с ней.

Ка Дзуйгецу обернулся к нему. Его глаза были красными от бессонницы и невыплаканных слез ярости. В них не было ничего человеческого.

— Отдохнуть? — его голос был ледяным, острым, как обсидиан. — Она лежит здесь, между жизнью и смертью, а я должен ОТДОХНУТЬ? Это из-за тебя, старик! Это из-за твоей халатности!

Гаошунь замер, вода в кувшине слегка плеснулась. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз что-то дрогнуло — не обида, а боль. Боль за своего господина, который мучался так, что терял рассудок.

— Господин, я...

— Ты должен был проверить лес! Ты должен был идти с нами! Ты должен был почувствовать их! — Ка Дзуйгецу шагнул к нему, его фигура, казалось, заполнила всю комнату. — Ты мой страж! Ты был со мной с детства! И ты подвел меня в самый важный момент! Ты подвел ЕЕ!

Слова висели в воздухе, тяжелые, ядовитые. Гаошунь опустил глаза. Он не оправдывался. Он принял удар, как принимал все в своей жизни — молча, стоически.

— Простите, господин, — тихо сказал он. — Вы правы.

Его покорность, его готовность принять вину, которую Ка Дзуйгецу так отчаянно пытался на кого-то переложить, лишь разожгли ярость еще сильнее. Ка Дзуйгецу хотел, чтобы Гаошунь огрызнулся, чтобы дал ему повод выплеснуть эту адскую энергию в драку. Но старый воин просто стоял, опустив голову.

— Выйди, — прошипел Ка Дзуйгецу, отвернувшись. — Просто... уйди.

Гаошунь молча поставил кувшин и бинты на стол и вышел, закрыв дверь беззвучно.

Ка Дзуйгецу остался один. Ярость, не нашедшая выхода, обернулась внутрь, превратившись в леденящий ужас и чувство вины, такое острое, что он чуть не закричал. Он подошел к кровати, опустился на колени, схватил ее холодную, неподвижную руку.

— Прости, — прошептал он, прижимая ее ладонь ко лбу. — Прости меня, Маомао. Это я подвел тебя. Это я позволил этому случиться. Я был так счастлив, так ослеплен своим счастьем, что забыл, кто я. Забыл, что за мной всегда идет тень. И эта тень... она упала на тебя.

Его тело сотрясала дрожь. Не плач. Плакать он не мог. Это была дрожь чистой, нефильтрованной агонии.

— Проснись, — умолял он, его голос срывался. — Пожалуйста, проснись. Ругай меня. Бей. Что угодно. Только открой глаза. Не оставляй меня. Не оставляй нас.

Он говорил с ней часами, бессвязно, умоляя, клянясь, рассказывая о том, каким будет их ребенок, о том, как они поедут на то плато снова, когда она поправится, о том, как он покажет ей свою технику владения мечом. Он говорил, пока голос не сел окончательно, пока не стало казаться, что слова теряют смысл, превращаясь в просто набор звуков, заклинание, которое он пытался наложить на несправедливую вселенную.

Наступила вторая ночь. Температура у Маомао, казалось, немного спала. Дыхание стало чуть глубже, ровнее. Но сознание не возвращалось.

Ка Дзуйгецу сидел на полу, спиной к кровати, уставившись в темноту. Ярость ушла, оставив после себя пустоту, холодную и бездонную. Он чувствовал себя разбитым. Осколком. Он думал о тех двоих, кого убил. Он не испытывал ни малейшего сожаления. Только сожаление, что не заставил их страдать дольше. Он думал о том, чтобы послать Гаошуня в город, начать расследование, вырвать информацию с корнем. Но мысль о том, чтобы отправить от себя последнюю опору, последнего человека, которому он хоть как-то еще доверял, была невыносима. И он не мог уехать сам. Не мог оставить ее.

Он был в ловушке. В ловушке собственного бессилия, страха и любви.

Под утро он, наконец, задремал, сидя на полу, его голова упала на край матраса рядом с ее рукой. Его сон был беспокойным, полным кошмаров, в которых он снова и снова видел, как пуля попадает в нее, как кровь брызжет на альпийские цветы, как ее глаза теряют осознанность.

Его разбудило легкое движение.

Он мгновенно вскочил, сердце бешено колотясь. Он наклонился над ней.

Ее веки дрожали. Слабый стон вырвался из ее пересохших губ. Потом, медленно, невероятно медленно, ее глаза открылись.

Они были тусклыми, мутными от лекарств и боли, но они были открыты. И они сфокусировались на его лице.

Ка Дзуйгецу замер, не дыша. Он боялся, что это мираж, что он все еще спит.

— ...вода... — прошептала она, голос был хриплым, едва слышным.

Это было не «привет». Не «где я». Не «что случилось». Это было практическое, насущное требование. И для Ка Дзуйгецу это прозвучало прекраснее любой музыки.

Со слезами, наконец выступившими на глаза — слезами облегчения, которые он не мог сдержать, — он схватил кувшин, налил воды в чашку, осторожно приподнял ее голову и поднес к ее губам. Она сделала несколько маленьких глотков, потом откинулась назад, закрыв глаза на мгновение, как будто даже это простое действие отняло у нее все силы.

Потом она снова открыла их и посмотрела на него. Взгляд был яснее.

— Ты... выглядишь ужасно, — прошептала она.

И он рассмеялся. Это был сломанный, истерический, но настоящий смех. Он опустил голову ей на грудь, осторожно, чтобы не задеть рану, и его плечи тряслись.

— А ты... ты прекрасна, — выдохнул он сквозь смех, который граничил с рыданиями. — Ты самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видел.

Она медленно, очень медленно подняла здоровую руку и коснулась его волос.

— Ребенок... — спросила она, и в ее голосе прозвучал страх, настоящий, животный страх, который она не пыталась скрыть.

Ка Дзуйгецу поднял голову, взял ее руку, прижал к своей щеке.

— С ним все в порядке. Лекарь проверял. Ты... ты защитила его. Своим телом. Своей волей. Он держится.

Из ее глаз выкатилась одна-единственная слеза и скатилась по виску в волосы. Слеза облегчения.

— Хорошо, — просто сказала она. Потом ее взгляд стал острым, аналитическим, тем самым, который он так любил. — Кто?

Один вопрос. Одно слово, полное ледяной ярости, которая затмевала даже его собственную.

Ка Дзуйгецу сжал ее руку.

— Не знаю. Но я узнаю. И они заплатят. Каждый. Кто был причастен.

Она кивнула, слабо, но решительно.

— Поможешь мне сесть, — сказала она не как просьбу, а как констатацию факта.

— Маомао, тебе нужен покой...

— Покой подождет, — перебила она, и в ее голосе появилась знакомая сталь. — Мне нужно видеть. Думать. А для этого нужно сидеть. Помоги.

Он, зная, что спорить бесполезно, осторожно, поддерживая ее за спину и здоровое плечо, помог ей приподняться, подложив подушки. Она скривилась от боли, но не издала ни звука. Ее глаза осмотрели комнату, ее собственную перевязанную руку, его изможденное лицо.

— Сколько дней? — спросила она.

— Два. Почти три.

— Горячка?

— Была. Спала.

Она кивнула, переваривая информацию.

— Гаошунь?

Ка Дзуйгецу потупил взгляд. Стыд снова накатил на него.

— Он... здесь. Я... я накричал на него. Несправедливо.

Маомао посмотрела на него долгим, понимающим взглядом.

— Позови его, — сказала она тихо. — И принеси мне мои записи. И карту местности. И все, что нашли на нападавших.

— Маомао...

Ка Дзуйгецу замер на мгновение, глядя на Маомао. Она сидела, опираясь на подушки, бледная как смерть, с огромными темными кругами под глазами, с перевязанным плечом, но ее взгляд был острым и ясным. В нем горел тот самый огонь аналитического ума, который не могли погасить ни боль, ни лекарства, ни слабость. Она требовала не утешения, а действий. Инструментов. И он, подавленный виной и страхом, вдруг почувствовал, как что-то в нем выпрямляется. Не ярость. Не отчаяние. А решимость. Та самая, что вела его в битвах и политических интригах. Она была его якорем, его реальностью. И сейчас она протягивала ему руку, чтобы вытащить из трясины эмоций.

— Хорошо, — сказал он, и его голос снова обрел твердость. — Но сначала ты выпьешь еще отвара и съешь что-нибудь. Хоть немного. Иначе ты не продержишься и часа.

Она хотела было возразить, но слабость дала о себе знать легким головокружением. Она кивнула, скрепя сердце.

— Быстро.

Ка Дзуйгецу вышел из комнаты. В главной комнате Гаошунь сидел у камина, неподвижный, как каменное изваяние. Его лицо было пепельно-серым от усталости и внутренней боли. Услышав шаги, он поднял голову. В его глазах не было упрека, только глубокая, бездонная преданность и ожидание приказа — или нового взрыва.

— Она пришла в себя, — сказал Ка Дзуйгецу, и его слова прозвучали в тишине комнаты как выстрел. — Ей нужна еда. Легкий бульон. И ее записи. И... принеси вещи, которые мы забрали с тех двоих.

Гаошунь вскочил на ноги так быстро, как будто ему было не за пятьдесят. Его глаза вспыхнули.

— Она... она в сознании? Говорит?

— Говорит, — подтвердил Ка Дзуйгецу, и ему стоило огромных усилий добавить следующее. Его голос стал тише, сдавленнее. — Гаошунь. Я... То, что я сказал... Это была неправда. И это было недостойно. Прости.

Старый воин замер. Его твердые, узкие губы дрогнули. Он не ждал извинений. Он не нуждался в них. Вина, которую он чувствовал, была реальной, независимо от слов господина.

— Нет нужды, господин, — тихо ответил он. — Вы были правы в главном. Я допустил ошибку. Я не почувствовал засаду. Это не повторится. Никогда.

— Это не твоя вина, — сказал Ка Дзуйгецу, и теперь он говорил это не только Гаошуню, но и самому себе. — Это была хорошо спланированная операция. Они использовали водопад, чтобы заглушить звуки. Они ждали момента. Это... это на мне. Мои враги нашли меня. Нашли нас.

Гаошунь молча кивнул, понимая, что разговор окончен. Он повернулся и засеменил на кухню, его движения внезапно стали легкими, быстрыми, наполненными целью.

Через двадцать минут Ка Дзуйгецу вернулся в спальню, неся поднос. На нем дымилась чашка с куриным бульоном, лежали несколько сухариков и стопка бумаг — записи Маомао, карта, а также небольшой холщовый мешочек.

Маомао выпила бульон маленькими глотками, делая паузы, чтобы перевести дыхание. Каждая ложка давалась ей с трудом, но она методично опустошала чашку. Потом взяла сухарик, отломила крошечный кусочек. Есть было больно — движения отзывались эхом в раненом плече, — но она продолжала. Ее тело нуждалось в топливе. Ее разум нуждался в ясности.

Пока она ела, Ка Дзуйгецу разложил на одеяле карту. Это была подробная карта местности вокруг их дома, нарисованная рукой Гаошуня.

— Мы обыскали тела, — начал Ка Дзуйгецу, его голос был деловым, отчетливым. — Ни документов, ни опознавательных знаков. Одежда простая, местного производства, но новая. Оружие... — Он открыл холщовый мешочек и высыпал содержимое на карту. — Вот.

Лежали два предмета. Короткий, практичный меч без каких-либо украшений, но качественной ковки. И... фитильный замок от ружья. Тот самый, что был на оружии стрелка. Сам ствол был сломан ударом Ка Дзуйгецу.

Маомао отложила сухарик и взяла в здоровую руку фитильный замок. Она повертела его, изучая.

— Не армейский, — сказала она сразу. — Слишком грубая работа. Но функциональный. Кустарное производство. Возможно, местных оружейников. Меч... — Она протянула руку, и Ка Дзуйгецу подал ей клинок. Она взвесила его на ладони, провела пальцем по лезвию, осмотрела рукоять. — Качество выше среднего. Но тоже без клейм. Универсальное оружие. Наемники.

— Так я и думал, — кивнул Ка Дзуйгецу. — Но кто их нанял? И как они нас выследили? Это место... оно секретное.

Маомао положила меч, ее взгляд скользнул по карте.

— Наше путешествие в город, — сказала она тихо. — Мы были на виду. Кто-то мог увидеть, опознать тебя. Или меня. Проследить. Или... — Она посмотрела на него. — Кто знал о твоем отъезде в горы? О точном местонахождении?

Ка Дзуйгецу нахмурился. Мысли закрутились с новой силой.

— Совет знает, что я уехал «на север, для уединения и размышлений». Точные координаты знали лишь трое: я, Гаошунь и... гонец, который доставляет почту. Проверенный человек. Служит семье с детства моего отца.

— Его нужно проверить, — без колебаний сказала Маомао. — Но осторожно. Если он предатель, то предупреждение заставит его скрыться или уничтожить следы.

— Гаошунь уже послал людей, — сказал Ка Дзуйгецу. — Под предлогом проверки маршрута доставки из-за «нападения разбойников на дороге». Они осмотрят его дом, его связи.

Маомао кивнула, удовлетворенная. Ее глаза снова вернулись к карте.

— Они напали у водопада. Значит, следили за нами какое-то время. Знают местность. Или получили подробные указания. Где они могли прятаться, ожидая? — Ее палец, тонкий и бледный, заскользил по карте. — Здесь. Или здесь. В этих расщелинах. Нужно обыскать эти места. Искать следы лагеря, отходы, что угодно.

— Я сам поеду, — сказал Ка Дзуйгецу.

— Нет, — резко возразила Маомао. — Ты здесь нужнее.

— Я нужен, чтобы найти тех, кто это сделал, и раздавить их! — в его голосе снова прорвалась ярость, но теперь она была направленной, сфокусированной.

— Ты нужен ЗДЕСЬ, — повторила Маомао, и ее голос пересилил его, не громкостью, а абсолютной, неоспоримой уверенностью. — Как император. Как центр. Ты отдаешь приказы. Гаошунь и другие исполняют. Если ты поедешь сам, ты рискуешь попасть в новую засаду. Или оставить это место без защиты. Нас без защиты. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Твое место сейчас здесь. Со мной. С нашим ребенком. А месть... месть можно поручить. Или отложить. Но безопасность — нет.

Он смотрел на нее, и его кулаки снова сжались. Он ненавидел логику ее слов. Ненавидел, потому что она была права. Абсолютно, безупречно права. Он был правителем. Его сила была не в том, чтобы махать мечом лично, а в том, чтобы направлять мечи других. И его главная обязанность сейчас — защита. Ее. Их будущего.

Он тяжело вздохнул, и напряжение стало понемногу спадать с его плеч.

— Ты права, — признал он. — Как всегда. Гаошунь возглавит поиски.

Он вышел, чтобы отдать распоряжения. Маомао осталась одна, глядя на карту. Боль в плече была тупой, постоянной, волнами накатывающей тошнотой. Но ее ум работал четко, как хорошо смазанный механизм. Она думала о ядах. О том, какие вещества могли бы быть на оружии нападавших. О том, как проверить их одежду на следы необычных красителей или запахов, которые могли бы указать на их происхождение. Она потребовала принести одежду убитых.

Когда Гаошунь вошел, неся сверток с окровавленной одеждой, его взгляд упал на нее, и в его глазах мелькнуло что-то вроде благоговейного страха. Она выглядела хрупкой, почти прозрачной, но сила, исходившая от нее, была почти осязаемой.

— Положите здесь, — сказала она, указывая на стул. — И принесите, пожалуйста, мой набор для анализа. И чистую воду.

Гаошунь молча исполнил просьбу. Он принес небольшой деревянный ящик с пробирками, реагентами и инструментами Маомао. Потом замер в нерешительности.

— Госпожа... вам не стоит напрягаться. Вы ранены.

— Напрягаться — это единственное, что я умею делать хорошо, — сухо ответила Маомао. — И это необходимо. Пожалуйста, оставьте меня. И... Гаошунь.

Он остановился у двери.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что были там. За то, что сделали, что было нужно. И... простите его. Он... он не видит ничего, кроме моей боли. И от этого его собственная становится невыносимой.

Гаошунь стоял, потупив взгляд. Потом он медленно, почти церемонно, поклонился — не как слуга, а как воин, отдающий честь полководцу.

— Нет благодарности, достойной вашей силы, госпожа, — сказал он глухим голосом. — И нет вины, которую я не понес бы за него. И за вас.

Он вышел. Маомао на мгновение закрыла глаза, борясь с новой волной слабости. Потом открыла их, взяла пинцет и приступила к работе.

Она изучала ткань одежды, выявляя следы пота, грязи, анализируя состав пыльцы, застрявшей в швах, запахи. Она соскабливала частицы с подошв сапог, изучала их под увеличительным стеклом. Ее мир сузился до микроскопических деталей, до химических реакций, до логических цепочек. Это был ее способ справиться с болью, со страхом, с яростью. Превратить хаос в порядок. Ужас — в задачу.

Прошел час. Два. Солнце за окном уже стояло высоко. Ка Дзуйгецу периодически заглядывал, но, видя ее погруженной в работу, не решался мешать. Он сидел в главной комнате, формально просматривая донесения, которые привез утренний курьер, но его мысли были далеко. Он слышал тихий звон стекла из спальни, скрип пера, когда она делала заметки. Эти звуки успокаивали его больше, чем любые слова.

Наконец, она позвала его.

Он вошел и увидел, что она откинулась на подушки, глаза закрыты, но на столе рядом с кроватью лежали исписанные листы.

— Маомао?

— Я нашла кое-что, — сказала она, не открывая глаз. Ее голос был усталым, но твердым. — Пыльца. На одежде одного из них. Не здешняя. С прерий, что к юго-востоку отсюда, за перевалом. Там цветет определенный вид полыни, который здесь не встречается. И... запах. Слабо, но различимо. Запах дешевого табака, смешанный с запахом... конюшен императорской почты в третьем районе столицы. Там такой специфический запах — от корма для лошадей, который закупают только там.

Ка Дзуйгецу замер.

— Ты уверена?

— На девяносто процентов. Мои реагенты показали наличие определенных алкалоидов, характерных для табака с тех плантаций. И состав пыльцы... я сверялась со своими старыми записями. Это он.

— Значит, они пришли из столицы. Или через столицу. И их конюшня... или место, где они ждали... было рядом с почтовой станцией.

Маомао кивнула, открыв глаза.

— Это сужает круг. Твой гонец... он пользуется этими конюшнями?

— Да, — медленно сказал Ка Дзуйгецу. — Он меняет там лошадей. — Его лицо окаменело. — Значит, это он. Или кто-то через него.

В этот момент снаружи послышался быстрый стук копыт, а затем голоса. Гаошунь вошел в дом, его лицо было напряженным.

— Господин. Мы нашли лагерь. В пещере, в трех ли от водопада. Там был один. Живой. Он пытался скрыться, но мы его взяли.

Воздух в комнате сгустился. Ка Дзуйгецу встал. Его глаза стали холодными, как лед в глубине горного озера.

— Живой? — переспросил он тихо. — Прекрасно. Приведите его. Сюда.

Слова Гаошуня повисли в воздухе, тяжелые и зловещие. «Живой». Это слово зажгло в глазах Ка Дзуйгецу холодный, безжалостный огонь. Это был не огонь ярости, а нечто более страшное — ледяная, расчетливая решимость. Источник информации. Возможность узнать. Возможность нанести ответный удар.

— Приведите его, — повторил Ка Дзуйгецу, и его голос был тихим, почти мягким, но от этого еще более пугающим. — Сюда. В главную комнату.

Гаошунь кивнул и вышел. Ка Дзуйгецу повернулся к Маомао. Она смотрела на него, ее лицо было бледным, но выражение — твердым. Она понимала. Понимала необходимость. Понимала цену.

— Ты не должна этого видеть, — сказал он, но в его тоне не было просьбы. Было предупреждение.

— Я уже видела худшее, — ответила она просто. — И мне нужно знать. Я буду слушать. Отсюда.

Он хотел возразить, но увидел в ее глазах то же самое стальное упрямство, что и всегда. Она не была хрупким цветком, которого нужно оберегать от жестокости мира. Она была частью этого мира. И сейчас этот мир ворвался в их дом с огнем и свинцом. Она имела право знать его лицо.

— Как хочешь, — сказал он и вышел, оставив дверь в спальню приоткрытой.

Маомао лежала, прислушиваясь. Она слышала, как снаружи послышались грубые голоса, тяжелые шаги, звук волочащегося по полу тела. Потом хлопнула входная дверь. Тишина в главной комнате стала густой, давящей.

В главной комнате было прохладно. Ка Дзуйгецу стоял у камина, спиной к огню, так что его лицо было скрыто в тени. Гаошунь и еще двое стражей — люди из личной охраны Ка Дзуйгецу, вызванные экстренным сигналом, — ввели пленника. Это был мужчина лет тридцати, одетый в такую же простую, темную одежду, как и его убитые товарищи. Его лицо было исцарапано, из разбитой губы сочилась кровь. Один глаз заплыл. Но в его взгляде, полном животного страха, все еще теплилась искра дикой, отчаянной злобы.

Его бросили на колени в центре комнаты. Пол был холодным, каменным.

Ка Дзуйгецу не двигался. Он изучал пленника, как хищник изучает добычу.

— Кто ты? — спросил он. Его голос был ровным, без эмоций.

Пленник молчал, тяжело дыша. Он лишь выплюнул на пол сгусток крови.

— Кто тебя нанял? — продолжил Ка Дзуйгецу, делая шаг вперед. Его тень накрыла человека. — Кто дал приказ стрелять в женщину?

Молчание. Пленник опустил голову, но его плечи были напряжены, готовые к удару.

Ка Дзуйгецу вздохнул, как бы устав от непонятливости ребенка.

— Гаошунь, — сказал он, не отрывая глаз от пленника.

Старый воин шагнул вперед. В его руке был не меч, а простой, тяжелый кожаный ремень, сложенный вдвое. Удар был быстрым, точным, без размаха. Ремень со свистом рассек воздух и обрушился на спину пленника. Раздался глухой, влажный звук. Человек ахнул, согнулся, но не упал. Из его горла вырвался сдавленный стон.

— Имена, — сказал Ка Дзуйгецу. — Места. Планы.

— Не... не скажу... — прохрипел пленник, поднимая голову. В его глазах была дикая решимость фанатика или человека, который знает, что смерть неминуема в любом случае.

— Ошибаешься, — мягко ответил Ка Дзуйгецу. — Ты скажешь. Все. Просто вопрос — сколько твое тело выдержит, прежде чем твой разум сдастся. Продолжай, Гаошунь.

Удары посыпались один за другим. Методичные, безжалостные. Не с целью убить сразу, а с целью сломать. Сломать волю. Сломать дух. Звук ударов по плоти, прерывистое, хриплое дыхание пленника, его сдавленные крики — все это наполняло комнату ужасной, первобытной музыкой страдания.

Маомао лежала в спальне и слушала. Каждый звук отзывался эхом в ее собственном теле, в ее раненом плече. Она не закрывала уши. Она не отворачивалась. Она смотрела в потолок, ее лицо было каменной маской. Она думала не о жестокости, а о необходимости. Она думала о пуле, вошедшей в ее плоть. О страхе за ребенка. О боли в глазах Ка Дзуйгецу. Этот человек в соседней комнате был частью машины, которая едва не уничтожила все, что ей было дорого. Сочувствие было роскошью, на которую у нее не оставалось сил.

В главной комнате пленник уже не мог сидеть на коленях. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, его спина была кровавым месивом. Дыхание стало прерывистым, булькающим.

— Остановись, — сказал Ка Дзуйгецу.

Гаошунь замер, ремень занесен для следующего удара.

Ка Дзуйгецу подошел к пленнику, опустился на корточки рядом с ним.

— Последний шанс. Кто?

Пленник открыл глаза. Они были мутными от боли, но в них все еще горела искра. Он попытался что-то сказать. Из его рта вырвался лишь хрип, пузыри крови. И тогда Ка Дзуйгецу заметил нечто, что ускользнуло от него раньше. Рот пленника... он был неестественно пустым.

— Открой ему рот, — приказал он.

Один из стражей грубо вставил пальцы в окровавленный рот пленника и разжал челюсти. Ка Дзуйгецу наклонился ближе. И увидел. Языка не было. На его месте был лишь грубый, заживший рубец. Язык был отрезан. Аккуратно, профессионально, давным-давно.

Ледяная волна понимания, смешанного с яростью, прокатилась по Ка Дзуйгецу. Немой. Его сделали немым. Не просто наемник. А раб. Орудие. Которое не может выдать хозяина даже под пыткой. Даже если захочет.

— Проверь его руки, — скомандовал он, и его голос впервые за вечер дрогнул от гнева.

Страж осмотрел ладони пленника. На правой ладони, в центре, был выжжен клеймом странный символ — стилизованное солнце, пронзенное стрелой. Знак одной из тайных организаций, служивших теням при дворе. Организации, которая специализировалась на «тихих делах». Ее агентов часто лишали языка при посвящении.

Ка Дзуйгецу встал. Он чувствовал, как ярость снова поднимается в нем, черная и бесполезная. Они были на шаг впереди. Они прислали не просто убийц. Они прислали призраков. Немых, слепых орудий, которые не могли указать на хозяина.

— Чернила и бумага, — резко сказал он. — Может, он напишет.

Но когда перед пленником поставили лист и тушь, он лишь смотрел на них пустым взглядом. Потом медленно, с огромным усилием, поднял окровавленную руку и нацарапал на бумаге не буквы, а тот же символ — солнце, пронзенное стрелой. И все. Больше ничего. Потом его рука упала, и он потерял сознание.

Ка Дзуйгецу смотрел на этот символ. Он знал его. Он знал, какая сила стоит за ним. Но это было как знать, что за тучей скрывается молния. Ты знаешь источник опасности, но не можешь поймать саму молнию. Эта организация была щупальцем, а не головой. Чтобы добраться до заказчика, нужно было разматывать клубок с самого начала, а на это уходили месяцы, годы.

И у него не было лет. У него были дни. Часы. Пока Маомао лежала раненая. Пока их ребенок был под угрозой.

— Привести в чувство, — приказал он, и его голос был похож на скрежет камней.

Страж выплеснул в лицо пленнику ведро ледяной воды. Тот зашевелился, застонал. Ка Дзуйгецу снова опустился перед ним.

— Ты не можешь говорить. Но ты можешь слышать. Ты знаешь, кто твой хозяин. Кивни, если это кто-то из Совета. Из семьи Цзинь? — Он наблюдал за малейшей реакцией. Ничего. — Из семьи Ли? — Снова ничего. — Из канцелярии Восточного дворца?

Пленник не подтвердил и не опроверг. Он просто смотрел в пол, его тело била мелкая дрожь.

Ка Дзуйгецу встал. Информация была. Но она была бесполезна без доказательств. Немой свидетель с клеймом тайной организации — это не доказательство.

Ярость снова закипела в Ка Дзуйгецу. Он подошел к пленнику, схватил его за окровавленные волосы и заставил поднять голову.

— Ты стрелял в нее, — прошипел он, и его лицо было так близко к лицу пленника, что тот мог видеть безумие в его глазах. — Ты видел, как пуля попала в нее. Ты видел ее кровь. За это ты умрешь. Но не быстро. Ты умрешь так же медленно и мучительно, как она сейчас страдает.

Он отпустил его, и пленник снова рухнул на пол.

— Продолжайте, — сказал Ка Дзуйгецу Гаошуню, но уже не с холодной расчетливостью, а с личной, жгучей ненавистью. — Выбейте из него все, что можно. Каждую крупицу информации. Пока он не умрет.

Он повернулся и ушел в спальню, хлопнув дверью. Он не мог больше смотреть на это. Не потому что жалел пленника. А потому что видел в его страданиях лишь слабое, жалкое отражение страданий Маомао. И это его бесило. Бесило, что месть не приносила облегчения. Бесило, что даже смерть этого человека не исцелит ее рану.

В спальне было тихо. Маомао смотрела на него. Она слышала все. Видела его лицо, искаженное яростью и отчаянием.

— Восточный дворец, — сказала она не как вопрос, а как констатацию.

Он кивнул, не в силах говорить. Он подошел к кровати, опустился на колени рядом, положил голову на край матраса. Его тело сотрясала дрожь.

— Он не сказал ничего. Не может. Они... они отрезали ему язык. Он просто орудие. И даже зная, кто стоит за этим... я не могу ничего сделать. Не сейчас. Не без риска гражданской войны.

Маомао медленно, преодолевая боль, протянула здоровую руку и положила ее на его голову. Ее пальцы вцепились в его волосы.

— Тогда мы будем ждать, — сказала она тихо, но твердо. — Мы будем сильнее. Будем осторожнее. А когда придет время... мы нанесем удар. Не как мстители в ярости. А как хирург, удаляющий раковую опухоль. Точно. Безжалостно. И навсегда.

Он поднял на нее глаза. В них была боль, но также и благодарность. Она не требовала от него немедленной крови. Она предлагала стратегию. Терпение. Силу.

— А пока... — она вздохнула, и ее голос дрогнул от усталости. — А пока этот человек там... он страдает. И его страдания ничего не меняют. Они только отравляют воздух в этом доме. Воздух, которым дышит наш ребенок.

Ка Дзуйгецу замер. Он понял, о чем она. Пытка продолжалась не для информации, а для его, Ка Дзуйгецу, удовлетворения. А это удовлетворение было иллюзией, ядом.

Он поднялся, поцеловал ее в лоб.

— Ты права. Как всегда.

Он вышел обратно в главную комнату. Пленник лежал без сознания, его дыхание было хриплым, прерывистым. Гаошунь стоял над ним, ремень все еще в руке, его лицо было усталым и пустым.

— Все, — сказал Ка Дзуйгецу. — Закончите это. Быстро. И очистите это место.

Гаошунь кивнул, без слов понимая. Он сделал знак одному из стражей. Тот выхватил короткий кинжал. Быстрое, точное движение. Хрип прекратился. В комнате воцарилась тишина, еще более гнетущая, чем звуки насилия.

Тело унесли. Пол вымыли. Но запах крови и страдания еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом дыма из камина.

Ка Дзуйгецу стоял у окна, глядя в темнеющий лес. Он чувствовал не облегчение, а тяжелую, свинцовую усталость. Он узнал имя врага. Но этот враг был далеко, защищен титулом и дворцовыми стенами. А здесь, в этом доме, его женщина была ранена, их будущее — под угрозой. И все, что он мог сделать, — это ждать. И защищать.

Он услышал тихий звук из спальни. Он вошел. Маомаo снова дремала, но ее лицо было спокойнее. Он сел рядом, взял ее руку. Он будет ждать. Он будет защищать. И когда придет время... принц Лян узнает, что значит разбудить не просто императора, а дракона, у которого отняли его сокровище. Но это будет потом.

Сейчас же в доме стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и ее ровным дыханием. Тишина после бури. Тишина, купленная кровью. И он поклялся себе, что это будет последним..

Ночь опустилась на горный дом, тяжелая и беззвездная. Облака затянули небо, скрыв луну, и темнота за окнами была абсолютной, живой, дышащей. В доме царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих поленьев в камине главной комнаты и тихим, ровным дыханием Маомао.

Она спала. Настоящим, глубоким сном, в который ее погрузили сильнодействующие отвары лекаря. Ее лицо, освещенное тусклым светом масляной лампы, было бледным, но уже не таким восковым, как днем. Черты расслабились, губы слегка приоткрылись. Она дышала. Она жила. И это было единственное, что удерживало Ка Дзуйгецу от сползания в безумие.

Он сидел в кресле у ее кровати, не сводя с нее глаз. Его тело ныло от усталости, разум был измотан чередой ярости, страха и беспомощности. Но сон не приходил. За закрытыми веками он снова видел вспышку выстрела, кровь на ее плече, ее тело, дергающееся от удара. Слышал звуки пыток в соседней комнате. Чувствовал тяжесть бессилия, когда понял, что даже смерть наемников не приближает его к настоящему врагу.

Ему нужно было движение. Воздух. Хоть на мгновение вырваться из этой комнаты, пропитанной запахами лекарств, крови и страха.

Осторожно, чтобы не разбудить ее, он поднялся. Ноги затекли, заныли. Он потянулся, кости хрустнули. Он накинул на плечи простой темный халат и на цыпочках вышел из спальни, прикрыв дверь.

В главной комнате было прохладно. Гаошунь дремал, сидя на стуле у входной двери, его меч лежал на коленях. При звуке шагов он мгновенно открыл глаза, рука инстинктивно сжала рукоять.

— Все спокойно, — тихо сказал Ка Дзуйгецу. — Я выйду. Ненадолго. Подышу.

Гаошунь кивнул, понимающе. Он знал эту потребность — потребность воина проверить периметр, вдохнуть ночной воздух, чтобы очистить разум от дневного кошмара.

— Не уходите далеко, господин.

Ка Дзуйгецу вышел на крыльцо. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий хвоей и предчувствием дождя. Он сделал глубокий вдох, и легкие заныли от резкости. Но это был хороший, чистый холод. Он спустился по ступенькам и пошел по тропинке, ведущей к ручью.

Тьма была почти осязаемой. Он шел, не видя дороги под ногами, полагаясь на мышечную память. Звуки ночного леса обступали его — шелест листьев, скрип веток, далекий вой какого-то зверя, возможно, волка. Эти звуки обычно успокаивали его. Сейчас они казались враждебными, полными скрытых угроз. Каждый шорох заставлял его руку тянуться к отсутствующему на поясе мечу.

Он дошел до ручья и остановился, глядя на черную, блестящую в темноте воду. Она бежала с тихим, настойчивым журчанием, вечная, равнодушная к человеческим драмам. Он стоял так, может, десять минут, может, двадцать, пытаясь вытеснить из головы образы дня. Дышал. Просто дышал.

Постепенно, очень медленно, ледяной ком в груди начал таять. Не исчезать, а становиться меньше. Он думал не о врагах, а о ней. О том, как она сказала: «Мы будем ждать. Мы будем сильнее». В ее словах была не покорность судьбе, а стратегия. Сила. Та самая сила, которая заставляла ее изучать яды, владеть мечом, выживать в дворцовых интригах. Она была его партнером не только в любви, но и в войне, которая, очевидно, только начиналась.

Он почувствовал усталость, настоящую, физическую. Тело требовало отдыха. Разум — хоть кратковременного забвения. Решение, принятое в тишине ночи, было простым: вернуться, лечь рядом с ней, обнять ее здоровое плечо, прислушаться к ее дыханию и постараться уснуть. Завтра будет новый день. День поисков, укреплений, планов.

Он развернулся и пошел обратно к дому. Его шаги были уже увереннее. Тридцать минут одиночества в ночи сделали свое дело — не исцелили, но позволили перевести дух.

Дом встретил его теплом и тишиной. Гаошунь, увидев его, лишь слегка кивнул и снова закрыл глаза, продолжая свою стражу. Ка Дзуйгецу прошел в спальню.

Он толкнул дверь, и первое, что он почувствовал, — изменение температуры. В комнате было прохладнее, чем должно было быть. Воздух не был спертым, теплым от дыхания двух людей. Он был... пустым.

Его взгляд упал на кровать. Она была пуста.

Сердце на мгновение остановилось, потом забилось с бешеной, адской частотой. Он замер на пороге, не веря своим глазам. Может, она встала? В уборную? Вышла попить?

— Маомао? — тихо позвал он.

Тишина.

Он шагнул в комнату. Лампа все так же тускло горела на тумбочке. Одеяло было сброшено на пол. Подушка сохранила легкое углубление. Он подошел, положил руку на простыню в том месте, где она должна была лежать. Там еще сохранялся слабый, едва уловимый след тепла. Она вставала недавно. Минуту назад? Пять?

Сначала пришло недоумение. Где она могла быть? В ее состоянии... она едва могла сидеть. Идти — невозможно.

Он вышел из спальни, быстро прошелся по дому. Главная комната — пуста. Кухня — пуста. Маленькая комната для хранения — пуста. Ни звука. Ни шороха.

Тревога, острая и холодная, как лезвие ножа, вонзилась ему под ребра. Он вернулся в спальню, его глаза метались по комнате, ища подсказки. И тогда он увидел. На тумбочке, рядом с лампой, там, где раньше лежали ее записи и реагенты, теперь лежал один-единственный лист бумаги, аккуратно сложенный пополам.

Он подошел, взял его дрожащими пальцами. Развернул.

Бумага была обычной, из его же запасов. Чернила — тоже его, темные, густые. И почерк... почерк был ее. Узнаваемый, аккуратный, с легким наклоном вправо. Он видел этот почерк на тысячах записок с рецептами, на заметках, на тех самых анализах пыльцы. Он знал его, как знал линии на своей собственной ладони.

И на этом листе, ее рукой, было написано:

«Прости меня, но я тебя не люблю. Я сбежала. Прости, Ка Дзуйгецу.

Маомао»

Сначала в голове не возникло ничего. Полная, оглушительная пустота. Белый шум. Он смотрел на эти строки, и буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл. «Не люблю». «Сбежала». Ее имя.

Потом пришел шок. Холодная, леденящая волна, которая прошла от макушки до пят, парализуя мышцы, останавливая дыхание. Он стоял, сжимая в руке этот клочок бумаги, и мир вокруг перестал существовать. Остались только эти слова, выжженные в сознании.

Не люблю.

Она... не любит его? Все это время? Их разговоры, их смех, их поцелуи, их планы на ребенка, ее ярость, когда в него стреляли, ее боль, которую она переносила молча... все это было ложью? Игра? Притворство?

Нет. Невозможно. Его разум, его душа, каждая клетка его тела отвергали эту мысль. Он ЗНАЛ ее. Он видел ее настоящей. Видел, когда она злилась, когда была упряма, когда проявляла нежность. Это не было игрой. Не могло быть.

Сбежала.

Куда? В ее состоянии? С перебитым плечом, с лихорадкой, с ребенком внутри? Она не могла уйти далеко. Она не могла уйти вообще. Это было физически невозможно.

И тогда, как вспышка молнии в кромешной тьме, пришло осознание. Ясное, холодное, ужасающее.

Она не сбежала.

Ее похитили.

А эта записка... это подделка. Фальшивка. Ее написали, чтобы он поверил. Чтобы он подумал, что она бросила его. Чтобы он потратил время на поиски «сбежавшей» любовницы, а не похищенной женщины. Чтобы он сломался от горя и предательства, потерял бдительность.

Но кто бы это ни был, они совершили роковую ошибку. Они не знали его. Не знали ее. Они не учли, что Ка Дзуйгецу знал Маомао лучше, чем самого себя. Что он мог отличить ее истинные чувства от любой, самой искусной подделки. И они не учли его ярости.

Шок сменился чем-то другим. Чем-то древним, первобытным, темным. Это была не просто ярость. Это было извержение вулкана, спавшего тысячи лет. Это был ураган, сметающий все на своем пути. Это была холодная, абсолютная решимость уничтожить.

Он раздавил записку в кулаке, бумага хрустнула. Потом он развернулся и выбежал из спальни. Его движения были резкими, быстрыми, полными смертоносной энергии.

— ГАОШУНЬ! — его голос прогремел в тишине дома, как раскат грома.

Старый воин вскочил на ноги, меч уже в руке, глаза вытаращены от неожиданности и тревоги. Он никогда не слышал такого тона у своего господина. Это был не крик ярости, а рев раненого зверя, смешанный с рыком хищника, учуявшего добычу.

— Господин? Что случилось?

Ка Дзуйгецу ворвался в главную комнату, его лицо было искажено такой смесью ужаса и ярости, что Гаошунь инстинктивно отступил на шаг.

— Маомао похитили! — выкрикнул Ка Дзуйгецу, и в его голосе была не просто ярость. Там была грусть, отчаяние, безумие, все смешалось в один клубок нечеловеческих эмоций. — Ее НЕТ! Ее похитили, пока я... пока я вышел! Они оставили... записку... ложь...

Он протянул смятый листок Гаошуню. Тот быстро развернул его, пробежал глазами по строчкам. Его лицо, обычно непроницаемое, побледнело.

— Это... ее почерк, — пробормотал он.

— ПОДДЕЛКА! — зарычал Ка Дзуйгецу, хватая Гаошуня за плечи и тряся его. — Они скопировали! Или заставили ее написать! Она не могла уйти! Она ранена! Она НЕ МОГЛА! Они взяли ее! СИЛОМ!

Глаза Гаошуня сузились. Он снова посмотрел на записку, уже аналитическим взглядом воина и слуги, знавшего Маомао не хуже своего господина. Он вспомнил ее лицо, когда она просила принести записи. Вспомнил сталь в ее голосе, когда она говорила о мести. Нет. Эта женщина не сбежала бы. Не написала бы таких слов. Даже если бы разлюбила — а в это Гаошунь не верил и секунды, — она сказала бы это прямо. В лицо. Без этих жалких оправданий на бумаге.

— Вы правы, — сказал он тихо, но твердо. — Это ловушка. Для вашего разума. Чтобы вы потеряли время.

— Время... — Ка Дзуйгецу отпустил его, схватился за голову, его пальцы впились в волосы. — О, боги... она ранена... они могли причинить ей боль... ребенок... — Его голос сорвался. Он был на грани. На грани того, чтобы рухнуть на пол и завыть от беспомощности. Но что-то удержало его. Что-то холодное и острое, как клинок, вонзилось в его панику и заморозило ее. Это была мысль о ней. О том, что она там, одна, в руках тех, кто хотел ее смерти. И она борется. Она, наверное, борется прямо сейчас. Своим умом, своей волей, даже своей раной. Она не сдается. И он не имеет права сдаться.

Он выпрямился. Его лицо стало каменной маской. Глаза, еще секунду назад полные безумия, теперь стали пустыми, темными, как бездонные колодцы. В них не было ничего, кроме ледяной, абсолютной решимости.

— Собирай всех, — сказал он, и его голос был тихим, но таким весомым, что, казалось, содрогнулись стены дома. — Каждого человека, которого можно поднять. Здесь, в округе. Наших людей. Нанять местных, если нужно. Обещать золото, земли, что угодно. Они взяли ее не более получаса назад. Она не может далеко уйти. Они, наверное, на лошадях. Но в этой темноте... они не смогут быстро скакать по горным тропам. Мы можем нагнать.

Гаошунь уже двигался. Он выбежал на крыльцо и протрубил в сигнальный рог — три коротких, отрывистых звука, которые в ночной тишине прозвучали как предсмертный крик гигантской птицы. Это был сигнал тревоги, сбора, бедствия.

Через минуту из казармы для охраны, расположенной в сотне метров от дома, послышались крики, топот, звон оружия. Люди выбегали, зажигая факелы. Их лица в колеблющемся свете были испуганными, непонимающими.

Ка Дзуйгецу вышел к ним. Он стоял на крыльце, освещенный десятком факелов, и смотрел на них. Он не был сейчас императором в изгнании. Он был вождем. Повелителем ярости. Богом мести.

— Маомао похищена, — сказал он, и его голос, тихий, но четкий, донесся до каждого. — Те, кто напал на нас днем, вернулись и взяли ее. Она ранена. Беззащитна.

Слова Ка Дзуйгецу повисли в ночном воздухе, тяжелые, как свинец. «Маомао похищена». Они прозвучали не как констатация факта, а как объявление войны. Войны против невидимого врага, против самой ночи, против собственного бессилия.

Лица стражей, освещенные трепещущим светом факелов, исказились от шока, а затем застыли в масках холодной ярости. Эти люди были не просто наемниками. Многие из них служили Ка Дзуйгецу годами, некоторые — с тех пор, как он был мальчишкой. Они видели, как менялся их господин с появлением этой хрупкой с виду, но невероятно твердой девушки. Они видели, как в его глазах, всегда холодных и расчетливых, появилось тепло. Как его строгая осанка смягчалась, когда он смотрел на нее. Для них Маомао была не просто возлюбленной господина. Она была частью их мира. Странной, острой, иногда пугающе умной, но своей. И теперь ее забрали. Из-под их носа. Пока они спали в своей казарме.

Чувство вины и ярости вспыхнуло в их глазах ярче факелов.

— Они не могли уйти далеко, — продолжал Ка Дзуйгецу, его голос, все еще тихий, резал тишину, как сталь. — Полчаса. Меньше. Они на лошадях, но в этой тьме по горным тропам не поскачешь. Они либо спрятались где-то близко, ожидая, пока мы пронесемся мимо, либо движутся медленно, стараясь не шуметь. Гаошунь!

Старый воин, уже седлавший своего коня, подъехал ближе.

— Раздели людей на четыре группы. Первая — обыскивает ближайшие окрестности: сараи, пещеры, ущелья в радиусе полули. Вторая — скачет по главной дороге на юг, к перевалу. Третья — на север, к глухой тайге. Четвертая — со мной. Мы проверим боковые тропы, ведущие к старым рудникам и охотничьим избушкам. Каждая группа берет сигнальные ракеты. Увидели след — красная. Нашли ее — зеленая. Столкнулись с сопротивлением — две красные подряд. Вопросы?

Никто не задал вопросов. Приказы были ясны, как горный родник. Люди бросились выполнять их, движение было стремительным, но не суетливым. Это были профессионалы, закаленные в боях. Их страх и ярость превратились в холодную, отточенную эффективность.

Ка Дзуйгецу вскочил на своего черного жеребца, которого уже подвел один из стражей. Он даже не заметил, как одел плащ, как проверил оружие — длинный меч за спиной, пару изогнутых кинжалов на поясе. Его тело действовало на автомате, подчиняясь годам муштры. Но его разум...

Его разум был там, в темноте, с ней.

Он представил ее, бледную, с перевязанным плечом, в чужих руках. Представил, как ее тащат, как она, стиснув зубы, пытается бороться, но слабость и боль парализуют ее. Представил страх в ее глазах. Не за себя — он знал, что она не боится за себя. А за ребенка. За их будущее, которое они так бережно вынашивали в этом горном убежище.

Эта мысль была невыносима. Она прожигала его изнутри, оставляя после себя пепел и лед.

Отряд из десяти человек, включая Гаошуня, был готов. Ка Дзуйгецу кивнул, и они тронулись, выезжая за ворота усадьбы. Факелы в их руках бросали на землю прыгающие, уродливые тени, превращая знакомый лес в лабиринт из черных клыков и протянутых рук.

Первые минуты они ехали молча, прислушиваясь к ночи. Звуки были те же: шелест, вой, журчание ручья. Но теперь каждый звук казался подозрительным. Каждый шорох в кустах заставлял руки сжимать оружие.

Они свернули на узкую, почти невидимую тропу, ведущую вглубь старого леса, к заброшенным серебряным копям. Когда-то, много лет назад, Ка Дзуйгецу исследовал эти места с Гаошунем, ища уединения. Теперь эта тропа могла вести к ней. Или в никуда.

Лошади шли шагом, фыркая и настороженно вращая ушами. Всадники всматривались в темноту, ища следы — обломанную ветку, свежий конский помет, клочок ткани на колючем кусте.

Именно Гаошунь первым заметил неладное. Он поднял руку, и отряд замер. Старый воин слез с коня, подошел к краю тропы и наклонился. В свете факела было видно: мох на камне был примят. Не копытом лошади — он был размазан, как будто что-то тяжелое протащили.

— Здесь, — тихо сказал Гаошунь. — Несли что-то тяжелое. Или кого-то.

Ка Дзуйгецу соскочил с седла и подбежал. Он уставился на этот смазанный след, и его сердце сжалось в ледяной тисках. Ее несли. Она не могла идти.

Он опустился на колени, почти не чувствуя острых камней под коленями. Он провел пальцами по примятой зелени, как будто мог ощутить через нее ее тепло, ее боль.

— Господин, — осторожно сказал Гаошунь, кладя руку ему на плечо. — Нам нужно двигаться. След свежий.

Ка Дзуйгецу поднял голову. Его глаза в свете факела были пустыми, как два черных озера в безлунную ночь. В них не было ничего, кроме тьмы и отражения пламени.

— Да, — просто сказал он. Но он не встал сразу. Он замер, глядя в лесную чащу, куда вел этот след. И тогда из его груди вырвался звук. Не крик. Не рык. Это был сдавленный, хриплый шепот, полный такой агонии, такой тоски и такой безумной, всепоглощающей ярости, что даже закаленные в боях воины позади него невольно содрогнулись.

— Где же ты, Маомао?... — прошептал он.

Эти четыре слова не были вопросом. Это была молитва. Проклятие. Клятва. Признание собственного бессилия и одновременно — обет. В них звучала вся боль мира, сконцентрированная в одной душе.

В «Где же» была паника потерявшего ребенка, метания в кромешной тьме, ужас перед неизвестностью. Это был крик в пустоту, от которого не ждешь ответа.

В «ты» была вся ее сущность. Не «госпожа», не «возлюбленная», не «мать моего ребенка». Просто «ты». Та, чье имя было синонимом его собственного существования. Та, без которой мир терял цвета, смыслы, воздух.

В «Маомао» — ее имя, произнесенное с такой нежностью и таким отчаянием, как будто он пытался вызвать ее, призвать из тьмы силой одной только тоски. Как будто само звучание ее имени могло пробить брешь в реальности и вернуть ее.

И в многоточии, в том, как голос сорвался и угас, была бездонная пустота, ожидание, которое никогда не закончится, если он ее не найдет. Это был звук сердца, которое вот-вот разорвется на части.

Он произнес эту фразу, и на мгновение время остановилось. Даже ветер в вершинах сосен затих, будто прислушиваясь. Факелы трещали, отбрасывая мерцающий свет на его лицо, по которому, наконец, скатилась одна-единственная слеза. Она проложила блестящую дорожку по щеке, покрытой пылью и копотью, и упала на примятую траву у его коленей. Слеза не слабости. А концентрации. Квинтэссенции всей любви, всего страха, всей ярости, которые кипели в нем.

Потом он встал. Медленно, как поднимается титан после землетрясения. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, смазав слезу в грязную полосу. Его глаза, еще секунду назад полные бездны, снова стали острыми, сосредоточенными, как лезвия.

— По следу, — сказал он Гаошуню, и его голос был низким, твердым, не терпящим возражений. — Быстро. Тише. Они где-то близко.

Он не был больше потерянным влюбленным. Он стал охотником. Тихим, смертоносным, неумолимым. Лес, который минуту назад казался враждебным лабиринтом, теперь стал его территорией. Каждый звук, каждый запах, каждое движение воздуха — информацией. Его ярость не исчезла. Она кристаллизовалась, превратилась в алмазную твердость воли. Он будет идти по этому следу. Он найдет ее. И тогда те, кто посмел прикоснуться к ней, узнают, что такое гнев дракона, у которого украли его единственное сокровище.

Он вскочил в седло, и его жеребец, почуяв новое, хищное напряжение всадника, фыркнул и насторожил уши. Отряд двинулся дальше, уже не просто исследуя, а преследуя. След вел вглубь леса, к темным, молчаливым горам. И Ка Дзуйгецу ехал впереди, его фигура, прямая и негнущаяся, была подобна острию копья, вонзающегося в самое сердце ночи. Вопрос «где же ты?» теперь висел не в воздухе, а вел его, как нить Ариадны, в лабиринт, из которого он был намерен выйти только с ней на руках. Или не выйти вовсе...

От автора:
Далеко от канона. Прошу прощения за несостыковки и ошибки. Надеюсь вам понравилось. Пишите в комментариях, буду рада прочитать ваши отзывы! Спасибо за прочтение. Всех люблю! ❤️