Тень Прошлого. Лучь Надежды. Монолог Фармацевта

Они стояли на краю обрыва, и мир вокруг, казалось, перевернулся. Там, где минуту назад была пропасть страха и недоверия, теперь расстилалась бескрайняя долина надежды. Ка Дзуйгецу не отпускал Маомао, его руки крепко держали ее за талию, а его лицо было прижато к ее шее. Он дышал глубоко, неровно, как будто только что пробежал огромное расстояние.

— Маомао, — прошептал он, и его голос, пробиваясь сквозь ткань ее рубашки, звучал глухо, но с такой нежностью, что у нее по коже побежали мурашки. — Моя Маомао.

Он отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. Его глаза, еще влажные от слез, сияли таким светом, что, казалось, могли затмить солнце. Он улыбался — широко, беззаботно, по-юношески, и эта улыбка преображала его строгое лицо, делая его почти неузнаваемым. Маомао никогда не видела его таким. Таким... счастливым.

— Ты улыбаешься, — сказал он, проводя большим пальцем по уголку ее губ, где тоже дрожала неуверенная, но настоящая улыбка.

— А ты плачешь, — парировала она, вытирая ему щеку тыльной стороной ладони.

— Это слезы счастья, — заверил он, поймав ее руку и прижав ладонь к своим губам. Он поцеловал ее пальцы один за другим, и каждый поцелуй был клятвой, обетом. — Я не знал, что такое возможно. Чувствовать столько... всего одновременно.

Он снова обнял ее, но теперь уже не так отчаянно, а скорее благоговейно, осторожно, одной рукой обнимая за плечи, а другую положив ей на живот.

— Здесь, — прошептал он снова, как будто не мог в это поверить. — Здесь живет наше будущее.

Маомао положила свою руку поверх его. Она чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань, и странное, тихое волнение пробежало по ее жилам. Это была не просто ее тайна теперь. Это была их тайна. Их общая реальность.

— Он еще размером с фасолину, — сказала она практично, хотя в голосе прозвучала непривычная мягкость. — И он ничего не слышит и не понимает.

— Он чувствует, — настаивал Ка Дзуйгецу с непоколебимой уверенностью. — Чувствует, что его любят. Что его ждут.

Он наклонился и поцеловал ее в губы. Это был нежный, сладкий поцелуй, полный обещаний и благодарности. Маомао ответила на поцелуй, позволяя себе на мгновение полностью раствориться в этом чувстве — в ощущении безопасности, принятия, любви. Когда они наконец разъединились, она была слегка запыхавшейся, а он смотрел на нее так, будто она была самым драгоценным сокровищем во всей империи.

— Мы должны вернуться, — сказала она, оглядываясь на темнеющее небо. Солнце уже клонилось к вершинам западных гор, отбрасывая длинные фиолетовые тени. — Скоро стемнеет, а тропа опасна.

— Да, — согласился Ка Дзуйгецу, но не двигался с места. Он смотрел на долину, на последние лучи солнца, золотившие облака. — Но дай мне еще одну минуту. Одну минуту, чтобы запомнить этот момент. Место, где я стал самым счастливым человеком на земле.

Они стояли молча, слушая, как ветер играет в ветвях сосны, как где-то далеко внизу кричит ястреб. Воздух был чистым, холодным и пьянящим. Маомао чувствовала, как его сердце бьется у нее за спиной, ровно и сильно. И впервые за долгие месяцы в ее душе воцарился полный, безмятежный покой.

Наконец он вздохнул и отпустил ее, но тут же взял за руку, как будто боялся, что она исчезнет, если он ее отпустит.

— Пойдем, — сказал он. — Но медленно. Очень медленно. Никакой спешки.

Они пошли к лошадям. Ка Дзуйгецу помог ей сесть в седло с такой осторожностью, как будто она была сделана из хрусталя. Он сам вскочил на своего жеребца, но вместо того чтобы ехать впереди, как утром, он поехал рядом, так близко, что их колени почти соприкасались.

Обратный путь был другим. Не было напряженного молчания утра, не было невысказанных слов, витавших между ними. Теперь они говорили. Тихими голосами, прерываясь, смеясь, иногда замолкая, чтобы просто посмотреть друг на друга.

— Как ты думаешь, мальчик или девочка? — спросил Ка Дзуйгецу, когда они съехали с узкой тропы на более широкую дорожку.

— Слишком рано чтобы знать, — ответила Маомао. — Но по некоторым признакам... я подозреваю, что мальчик.

— Мальчик, — повторил он, и в его голосе прозвучала гордость, но также и легкая тревога. — Наследник. Ему предстоит нелегкая доля.

— Мы подготовим его, — уверенно сказала Маомао. — Научим всему, что знаем сами. И защитим от всего, от чего сможем.

— «Мы», — прошептал Ка Дзуйгецу, как будто пробуя это слово на вкус. — Мне нравится, как это звучит. «Мы».

Он протянул руку через пространство между лошадьми, и Маомао взяла ее. Их пальцы сплелись, и они ехали так какое-то время, не отпуская друг друга, пока тропа снова не стала слишком узкой.

Когда они наконец выехали на поляну, где стоял дом, уже смеркалось. В окнах горел теплый желтый свет, и дымок из трубы вился в прохладном вечернем воздухе. Гаошунь, должно быть, уже приготовил ужин и зажег огонь в каминах.

У конюшни они спешились. Ка Дзуйгецу сам отвел лошадей, быстро и эффективно снял седла, накормил и напоил их, пока Маомао наблюдала, прислонившись к косяку двери. Она видела, как он шепчет что-то своему вороному жеребцу, гладит его по шее, и на его лице все еще играет та же счастливая, почти невероятная улыбка.

Когда он закончил и вышел из конюшни, он снова взял ее за руку.

— Гаошунь ничего не знает, — тихо сказал он. — И мы не скажем ему. Не сейчас. Это наша тайна. До возвращения во дворец.

Маомао кивнула. Она понимала. Гаошунь был предан Ка Дзуйгецу безгранично, но он был частью системы, частью дворца. И хотя она почти не сомневалась в его лояльности, сейчас им нужно было это время — время просто быть собой, без суждений, без ожиданий, без давления.

— Хорошо, — согласилась она. — Наша тайна.

Они вошли в дом. Тепло и запах тушеного мяса с травами встретили их в прихожей. Гаошунь появился из кухни, невозмутимый как всегда.

— Ваше Величество, госпожа Маомао. Ужин готов. Вам подать в главную комнату?

— Да, Гаошунь, спасибо, — ответил Ка Дзуйгецу, и его голос звучал так нормально, так обычно, что Маомао поразилась его самообладанию. Только его рука, все еще держащая ее, слегка дрожала. — И... принеси, пожалуйста, вина. Самого лучшего, что у нас есть.

Гаошунь почти незаметно поднял бровь, но кивнул.

— Слушаюсь.

Они прошли в главную комнату, где уже пылал огонь в камине. Ка Дзуйгецу помог Маомао снять верхнюю одежду, повесил ее, потом снял свою. Он двигался вокруг нее с такой заботой, с таким вниманием, что ей стало почти неловко.

неловко.

— Ты можешь не ходить вокруг меня, как вокруг хрустальной вазы, — сказала она, садясь в кресло у камина. — Я не сломаюсь.

— Я знаю, — ответил он, садясь на корточки перед ней и беря ее руки в свои. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Но позволь мне заботиться о тебе. Пожалуйста. Мне... мне нужно это.

В его глазах снова появилась тень той боли, что была на утесе — боль от осознания, сколько она пережила в одиночку. Маомао смягчилась. Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Хорошо. Заботься. Но без фанатизма.

Он улыбнулся и поцеловал ее в ладонь.

— Без фанатизма. Обещаю.

Гаошунь принес ужин — ароматное рагу из дичи с корнеплодами, свежий хлеб, салат из диких трав. И бутылку темного, густого вина, которое пахло вишней и дубом. Он расставил все на столе, поклонился и удалился, оставив их одних.

Ка Дзуйгецу налил вина в два бокала, но когда протянул один Маомао, она покачала головой.

— Мне нельзя. При беременности... это может навредить.

Он замер, и выражение его лица изменилось — от радости к внезапной, леденящей тревоге.

— Боже, конечно. Прости, я не подумал. — Он быстро убрал бокал и налил ей вместо этого воды из кувшина. — Что еще? Что тебе нельзя? Что нужно? Скажи, и я все обеспечу.

Маомао не могла не улыбнуться его панике.

— Успокойся. Пока что все, что мне нужно — это нормальная еда, отдых и отсутствие стресса. И никакого вина, сырых продуктов и некоторых трав, которые я сама же и перечислю тебе позже.

— Запиши мне, — серьезно сказал он, садясь напротив нее. — Все. Каждый пункт. Я все запомню.

Они начали ужинать. Еда была прекрасна, но Ка Дзуйгецу почти не обращал на нее внимания. Он смотрел на Маомао, как будто боялся пропустить момент, когда она вдруг исчезнет. Иногда он задавал вопросы — осторожные, заботливые.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Не тошнит?

— Пока нет. Обычно это начинается чуть позже.

— А усталость? Ты сегодня много ездила...

— Я в порядке, Ка Дзуйгецу. Действительно.

— И... и ты уверена, что с ребенком все хорошо? После всего, что было...

Он не договорил, но она поняла. После насилия, после стресса, после всех тех снадобий, что она принимала, чтобы усыпить его.

— Я проверяла, — успокоила она его. — Насколько это возможно без придворных медиков. Пока все признаки хорошие. Ребенок крепкий.

Он выдохнул с облегчением и наконец взял свою вилку.

— Хорошо. Хорошо.

После ужина они перебрались к камину. Ка Дзуйгецу сел на диван и потянул Маомао к себе, устроив ее так, чтобы она полулежала, прислонившись к нему, а его руки обнимали ее. Он положил одну руку ей на живот, как будто не мог оторваться от этого места.

— Когда мы вернемся во дворец, — начал он тихо, глядя на огонь, — я сразу же объявлю о нашей помолвке. Мы проведем церемонию как можно скорее, до того как твоя беременность станет заметной. Я не хочу, чтобы кто-то смел шептаться.

Она знала, что он говорит правду. И это одновременно пугало и согревало ее. Пугало — потому что такая безоговорочная преданность была чужда ее миру, где каждый шаг нужно было просчитывать. Согревало — потому что впервые в жизни у нее был союзник, который был на ее стороне безоговорочно.

— А что насчет... насчет того, как все началось? — спросила она еще тише. — Люди будут говорить. Будут помнить, что я была наложницей. Что ты...

— Что я взял тебя силой, — закончил он без колебаний, и его голос стал хриплым от стыда. — Да, будут помнить. И будут шептаться. Но мы изменим повествование. Мы скажем, что это была любовь с первого взгляда, что обстоятельства были сложными, но чувства настоящими. А со временем... со временем правда забудется, останется только официальная история. И наш ребенок будет законным наследником, рожденным в любви и браке.

Он говорил с уверенностью человека, который знает, как работает власть, как создаются и стираются нарративы. Маомао слушала, и ее практичный ум уже начинал работать над деталями, над потенциальными проблемами, над тем, как все это осуществить.

— Ты... ты уже все подготовил? Но ты же не знал...

— Я знал, что хочу сделать тебя своей женой, — просто сказал он. — С того момента, как понял, что люблю тебя. Беременность... это ускорило планы, но не изменило их. Я уже несколько недель готовлю почву.

Она молчала, переваривая это. Он думал об их будущем, строил планы, пока она прятала свою тайну и боялась его реакции. Ирония ситуации была почти болезненной.

— Прости, — снова прошептала она. — Прости, что не доверилась тебе раньше.

Огонь в камине потрескивал, отбрасывая танцующие тени на стены и на их лица. Маомао лежала, прислонившись к Ка Дзуйгецу, чувствуя тепло его тела и ритмичный подъем его груди при дыхании. Его рука лежала у нее на животе, и это прикосновение, такое простое, было наполнено таким значением, что у нее перехватывало дыхание.

Он наклонился и поцеловал ее в макушку.

— Не извиняйся. Я понимаю. После всего... — Он не договорил, но она почувствовала, как его рука слегка сжалась. — Я рад, что ты сказала сейчас. Здесь. В нашем убежище.

Он помолчал, глядя на огонь.

— Знаешь, о чем я думаю? — спросил он тихо.

— О чем?

— О том, каким он будет. Наш сын. Или дочь. — Он говорил так, словно уже видел это будущее. — У него будут твои умные глаза. И твое упрямство. И, надеюсь, твоя способность видеть суть вещей.

— А от тебя он унаследует чувство долга, — добавила Маомао. — И способность нести тяжесть, не ломаясь. И... эту твою странную харизму, которая заставляет людей следовать за тобой.

Он тихо рассмеялся.

— Харизму? Ты считаешь, что у меня есть харизма?

— Ты император, — сухо заметила она. — Если бы у тебя не было харизмы, тебя бы давно свергли. Или отравили. Или и то, и другое.

— Спасибо за голос доверия, — сказал он, и в его голосе звучала улыбка. — Но я серьезно. Я хочу, чтобы наш ребенок был счастливее, чем мы. Чтобы ему не пришлось бороться за каждый шаг, скрывать свои чувства, носить маски.

— Он будет ребенком императора, — напомнила ему Маомао практично. — У него будут свои маски и свои битвы. Но... у него будут мы. Двое родителей, которые любят его и друг друга. Это уже больше, чем было у многих.

Он обнял ее крепче.

— Да. Это уже больше.

Они сидели молча, слушая, как трещит огонь и воет ветер за стенами дома. Мир за окнами был темным, холодным, но здесь, в этой комнате, было тепло и безопасно.

— Я устала, — призналась наконец Маомао, чувствуя, как тяжелеют веки.

— Тогда пойдем спать, — сказал Ка Дзуйгецу, помогая ей подняться. — Тебе нужен отдых.

Они поднялись по лестнице в спальню. Комната была освещена единственной масляной лампой, отбрасывавшей мягкий свет на простую деревянную мебель и широкую кровать. Ка Дзуйгецу помог Маомао раздеться, его движения были медленными, почти ритуальными. Он сложил ее одежду на стул, потом снял свою.

Когда они легли, он снова притянул ее к себе, устроив так, чтобы она лежала на боку, а он прижимался к ней сзади, его рука снова лежала на ее животе.

— Удобно? — спросил он, его губы коснулись ее плеча.

— Да, — прошептала Маомао, чувствуя, как расслабляется все ее тело. Его тепло, его запах, его дыхание на ее коже — все это создавало ощущение абсолютной защищенности. — Очень.

— Спи, — сказал он. — Я здесь.

И она заснула почти мгновенно, погружаясь в глубокий, безмятежный сон, которого не знала уже много недель.

***

Утро пришло ясным и холодным. Солнечный свет пробивался сквозь ставни, рисуя золотые полосы на полу. Маомао проснулась первой. Она лежала, слушая, как Ка Дзуйгецу дышит у нее за спиной, его рука все еще лежала на ее животе. Она осторожно повернулась, чтобы посмотреть на него.

Он спал с безмятежным выражением лица, которого она никогда не видела у него наяву. Его черты были расслаблены, губы слегка приоткрыты. Он выглядел моложе, почти беззащитным. Маомао смотрела на него, и в ее груди разливалось теплое, нежное чувство. Этот человек, такой сильный и непоколебимый для всего мира, доверял ей свою уязвимость. И она доверяла ему свою.

Она осторожно прикоснулась к его щеке, провела пальцем по линии скулы. Он пошевелился, его веки дрогнули, потом медленно открылись. Сначала его взгляд был мутным, неосознающим, потом сфокусировался на ней, и на его лице появилась та же счастливая улыбка, что и вчера.

— Доброе утро, — прошептал он, его голос был хриплым от сна.

— Доброе утро, — ответила она, улыбаясь в ответ.

Он потянулся и поцеловал ее — нежно, сонно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Отлично, на самом деле.

— Никакой тошноты? Головокружения?

— Никакого, — заверила она его, садясь. — Я же говорила, обычно это начинается позже.

Он сел рядом с ней, все еще смотря на нее с тем же изумленным выражением.

— Я все еще не могу поверить, — признался он. — Иногда мне кажется, что я проснусь и окажется, что это сон.

— Это не сон, — сказала Маомао, взяв его руку и прижав ее к своему животу. — Это реально.

Он закрыл глаза, сосредоточившись на ощущении под своей ладонью.

— Реально, — повторил он, как будто закрепляя это в памяти.

Они встали, оделись и спустились вниз. Гаошунь, как всегда, уже приготовил завтрак — на этот раз это были оладьи с медом и лесными ягодами, и травяной чай с ароматом мяты и шиповника.

За завтраком Маомао, отхлебнув чаю, посмотрела на Ка Дзуйгецу.

— Я хочу поехать в город сегодня, — сказала она.

Он нахмурился, положив ложку.

— В город? Зачем? Если тебе что-то нужно, Гаошунь может привезти.

— Мне нужно не «что-то», — ответила Маомао. — Мне нужно побывать в библиотеке. В той, что в монастыре на окраине города. Я слышала, там хранятся уникальные манускрипты по фармакологии, которых нет даже в императорской библиотеке.

Ка Дзуйгецу выглядел обеспокоенным.

— Маомао, дорога в город занимает больше часа на лошади. В твоем положении...

— В моем «положении» я прекрасно себя чувствую, — прервала она его. — И верховая езда шагом не навредит. Наоборот, умеренная активность полезна. Я же не собираюсь скакать галопом или прыгать через барьеры.

— Но дорога неровная, — настаивал он. — И в городе могут быть толпы, болезни...

— Ка Дзуйгецу, — сказала Маомао, положив свою руку поверх его. — Я не хрупкий фарфоровый сосуд. Я знаю пределы своего тела лучше, чем кто-либо. И я обещаю, если почувствую малейший дискомфорт, мы сразу же вернемся. Но мне действительно нужно в эту библиотеку. Это... это важно для меня.

Он смотрел на нее, и в его глазах боролись забота и желание дать ей то, что она хочет. Он знал, что ограничивать ее — значит рисковать тем, что она начнет действовать втайне от него. А после вчерашнего он поклялся, что между ними больше не будет секретов.

— Ты уверена, что все будет в порядке? — спросил он наконец, и в его голосе звучала неуверенность, которую он редко позволял себе проявлять.

— Абсолютно, — заверила она его. — И мы возьмем Гаошуня с собой. На всякий случай.

Ка Дзуйгецу вздохнул, потер переносицу.

— Хорошо. Но мы едем медленно. И если я скажу, что пора возвращаться — мы возвращаемся. Без споров.

— Без споров, — согласилась Маомао, улыбаясь. — Спасибо.

После завтрака они подготовились к поездке. Гаошунь, узнав о планах, лишь кивнул и отправился готовить лошадей. Через полчаса они уже выезжали с поляны — Ка Дзуйгецу на своем вороном жеребце, Маомао на спокойной Лиле, а Гаошунь на крепком гнедом мерине, ведя за собой еще одну лошадь с пустыми седельными сумками — на случай, если Маомао найдет книги, которые захочет взять с собой.

Дорога в город шла по живописной горной тропе, которая постепенно спускалась в долину. Воздух был свежим, пахло хвоей и влажной землей. Солнце светило ярко, но не жарко. Маомао ехала, наслаждаясь пейзажем и чувством свободы. Она оглянулась и увидела, что Ка Дзуйгецу едет прямо за ней, его взгляд прикован к ней, полный заботы и... гордости. Он гордился ею. Этой мыслью было странно осознавать, но приятно.

Город у подножия гор оказался небольшим, но оживленным. Узкие мощеные улочки, каменные дома с черепичными крышами, шум рынка на центральной площади. Люди, занятые своими делами, едва взглянул на группу всадников — видимо, богатые путешественники не были здесь редкостью.

Монастырь, в котором находилась библиотека, стоял на окраине города, на небольшом холме, откуда открывался вид на долину и горы. Это было старое, строгое здание из серого камня, с высокими узкими окнами и тяжелыми дубовыми дверями.

У ворот их встретил монах в простом коричневом одеянии. Он поклонился, когда они спешились.

— Мир вам, путники. Чем могу служить?

— Мы хотели бы посетить вашу библиотеку, — сказала Маомао, подходя вперед. — Я слышала, здесь хранятся уникальные труды по травничеству и алхимии.

Монах внимательно посмотрел на нее, потом на Ка Дзуйгецу, чья осанка и одежда, несмотря на простоту, выдавали в нем человека знатного происхождения.

— Наша библиотека открыта для всех искателей знаний, — сказал монах наконец. — Но некоторые манускрипты очень старые и хрупкие. С ними нужно обращаться с особой осторожностью.

— Я понимаю, — кивнула Маомао. — Я травница. Я знаю ценность древних текстов.

Монах кивнул и отворил тяжелую дверь.

— Проходите. Библиотека в восточном крыле. Брат Лу отвечает за манускрипты. Он поможет вам.

Они вошли внутрь. В монастыре было прохладно и тихо, пахло старым деревом, воском и пылью. Солнечный свет, проникая через высокие узкие окна, рисовал на каменном полу световые столбы, в которых танцевали пылинки.

Библиотека оказалась огромным залом с высокими потолками, уставленными деревянными стеллажами от пола до потолка. На полках лежали свитки, кодексы, книги в кожаных переплетах. Воздух был насыщен запахом старой бумаги, пергамента и сухих трав — некоторые манускрипты, видимо, были пропитаны составами для сохранности.

Маомао замерла на пороге, ее глаза широко раскрылись. Это было... это было сокровище. Большее, чем она могла представить.

— Боже, — прошептала она, и в ее голосе звучало благоговение.

Ка Дзуйгецу стоял рядом, наблюдая за ней. Он видел, как ее лицо озарилось таким восторгом, такой чистой, неподдельной радостью, что у него сжалось сердце. В этот момент она была не императорской наложницей, не будущей матерью его ребенка, а просто Маомао — любопытной, жаждущей знаний девушкой, нашедшей свою стихию.

— Иди, — тихо сказал он, улыбаясь. — Исследуй. Я буду здесь.

Маомао кивнула, не в силах оторвать глаз от полок, и шагнула вперед, как будто входя в святилище.

К ней подошел пожилой монах с добрыми глазами и седой бородой — брат Лу.

— Вы интересуетесь травами, дитя мое?

— Да, — ответила Маомао, и ее голос звучал почти благоговейно. — Всем. Лечебными, ядовитыми, редкими. И... и боевыми искусствами тоже. Если у вас есть такие трактаты.

Монах удивленно поднял бровь, но кивнул.

— У нас есть кое-что. Пойдемте, я покажу.

Он повел ее вглубь зала, к отдельному стеллажу, где хранились более старые, особо ценные манускрипты. Ка Дзуйгецу последовал за ними на почтительном расстоянии, давая Маомао пространство, но оставаясь достаточно близко, чтобы наблюдать.

Он видел, как она бережно брала в руки древние свитки, как ее пальцы скользили по пожелтевшей бумаге, как ее глаза жадно поглощали строки за строкой. Иногда она что-то бормотала себе под нос — видимо, делая мысленные заметки или споря с автором текста. Иногда ее лицо озарялось открытием, и она поворачивалась к брату Лу с вопросами — точными, умными, показывающими глубокое понимание предмета.

Ка Дзуйгецу наблюдал и чувствовал, как его сердце наполняется смешанными эмоциями. Гордость — за ее ум, за ее страсть. Тревогу — за то, что ее интересы лежали в таких опасных сферах. И глубокую, непреодолимую нежность.

Он подошел к одному из стеллажей и взял наугад книгу. Это оказался трактат по истории горного края. Он попытался читать, но его мысли были далеко. Он снова и снова поглядывал на Маомао, следя за ее выражением лица, за тем, как она двигается.

Прошло около часа, когда Маомао наконец подошла к нему, ее глаза сияли, а на щеках играл румянец от возбуждения.

— Ты не поверишь, что я нашла, — сказала Маомао, понизив голос до взволнованного шепота. — Трактат XII века, предположительно утерянный, «О ядах горных цветов и противоядиях высокогорья». Там описаны растения, которые я видела только в легендах! И еще... — Она оглянулась на брата Лу, который переплетал поврежденный фолиант в дальнем углу. — И еще я договорилась. Он разрешил мне взять три манускрипта на время. Для изучения. Под мою личную ответственность.

Она произнесла это с такой гордостью и торжественностью, как будто речь шла о величайшей награде империи. И для нее, возможно, так оно и было. Ка Дзуйгецу смотрел на ее сияющие глаза, на легкий румянец на щеках, и не мог сдержать улыбки. В этот момент она была так прекрасна, так жива, так далека от той осторожной, замкнутой женщины, которую он знал во дворце.

— Только три? — спросил он, притворно разочарованно. — А я думал, ты опустошишь полбиблиотеки.

— Они бесценны, — серьезно сказала Маомао, но уголки ее губ дрогнули. — Буквально. И монахи доверяют их мне. Это... это большая честь.

— Тогда мы должны должным образом отметить эту честь, — заявил Ка Дзуйгецу, беря у нее из рук аккуратно завернутые в мягкую ткань манускрипты. Он передал их подошедшему Гаошуню, который молча принял свертки, чтобы упаковать в седельные сумки. — А что лучше всего отмечает научные открытия?

Маомао нахмурилась, обдумывая.

— Повторный эксперимент? Документирование наблюдений?

— Пирожные, — торжественно провозгласил Ка Дзуйгецу. — Или любые другие сладости, которые мы найдем на городском рынке. А после — просто прогулка. Без лошадей, без планов. Просто... быть.

Маомао посмотрела на него, и в ее глазах мелькнула тень сомнения. Быть просто людьми? На публике? Даже в этом далеком городке это казалось рискованным.

— Гаошунь будет рядом, — тихо добавил Ка Дзуйгецу, как будто читая ее мысли. — Невидимо, как всегда. А мы... мы просто пара путешественников. Никто здесь не знает нашего лица. Позволь себе это. Позволь нам это.

В его голосе звучала такая искренняя, почти мальчишеская просьба, что Маомао не смогла устоять. Она кивнула.

— Хорошо. Но только ненадолго.

— Сколько захочешь, — пообещал он, и его глаза засветились от радости.

Они вышли из прохладной тишины монастыря в яркий, шумный день. Гаошунь, получив короткий кивок от Ка Дзуйгецу, растворился в толпе, оставив их одних, но не без присмотра — Маомао знала, что он где-то рядом, бдительный и невидимый.

Центральная площадь города бурлила жизнью. Крики торговцев, смех детей, гомон голосов, запахи жареной пищи, специй, свежего хлеба и скота — все это создавало пеструю, живую картину, такую отличную от стерильной, тихой роскоши дворца. Маомао на мгновение замерла, впитывая атмосферу. Она выросла в скромной аптеке, и эти звуки, эти запахи были ей знакомы и... дороги.

— Куда сначала? — спросил Ка Дзуйгецу, беря ее за руку. Его пальцы сплелись с ее пальцами — простой, естественный жест, который заставил ее сердце сделать странный прыжок.

— Туда, — указала Маомао на лоток, с которого несло умопомрачительным ароматом корицы и жареного теста. — За теми самыми пирожными.

Они пробились через толпу к лотку. Пожилая женщина с добрым, морщинистым лицом продавала пончики в сахарной пудре и тонкие хрустящие трубочки, начиненные заварным кремом.

— Двое самых красивых, для самой красивой пары, — улыбнулась торговка, протягивая два пончика на листе пергамента.

Ка Дзуйгецу заплатил, не торгуясь, и взял угощение.

— Спасибо, — сказал он, и его улыбка была настолько простой и искренней, что торговка даже покраснела.

Он протянул один пончик Маомао. Она взяла его, отломила кусочек и отправила в рот. Сахарная пудра осталась у нее на губах. Вкус был простым, сладким, невероятно вкусным.

— Хорошо? — спросил Ка Дзуйгецу, наблюдая за ней.

— Очень, — кивнула Маомао, облизывая губы. — Попробуй свой.

Он откусил от своего пончика, и его лицо тоже озарилось удовольствием.

— Боже, это... это как детство. Простое и сладкое.

Они пошли дальше, медленно, никуда не торопясь, ели пончики и смотрели по сторонам. Ка Дзуйгецу показывал на разные диковинки — кузнеца, выковывающего подкову, мастера, плетущего корзины, старика, продающего деревянные игрушки.

— Смотри, — сказал он, останавливаясь у лотка с безделушками. Среди простых украшений из меди и дерева лежала заколка для волос в виде веточки с крошечными ягодками из красного стекла. Она была простой, даже грубоватой, но в ней была своя прелесть. — Тебе нравится?

Маомао кивнула, рассматривая заколку. Она была не похожа на изящные нефритовые и золотые шпильки, которые носили при дворе. Она была... настоящей.

Ка Дзуйгецу купил ее, не спрашивая цены, и повернулся к Маомао.

— Позволь.

Он осторожно вытащил простую деревянную палочку, которой она собирала волосы, и вставил на ее место новую заколку. Его пальцы касались ее шеи, затылка, и каждый прикосновение отзывался в ней теплой волной.

— Как? — спросил он, отступив на шаг, чтобы посмотреть.

— Легко, — ответила Маомао, касаясь заколки. — И красиво. Спасибо.

— Это ты красивая, — поправил он тихо, так что слышала только она. — А заколка просто пытается не ударить в грязь лицом.

Маомао фыркнула, но не смогла сдержать улыбки. Они пошли дальше, и постепенно что-то в них начало меняться. Напряжение, вечная настороженность, маски — все это начало таять под теплым солнцем и простой радостью дня.

Они наткнулись на фонтан на маленькой площади, где местные дети запускали в воду самодельные кораблики из коры. Ка Дзуйгецу уселся на край фонтана и потянул Маомао за собой.

— Знаешь, я никогда не делал кораблик, — признался он, наблюдая, как мальчишка лет семи старательно дует на свое судно, чтобы отогнать его от брызг.

— Никогда? — удивилась Маомао. — А в детстве?

— В детстве у меня были уроки стратегии, истории, языков, фехтования, — перечислил он без эмоций. — Игрушки были у меня, конечно. Дорогие, сложные. Но чтобы просто взять кусок коры и сделать кораблик... нет. Не было времени. И не с кем.

В его голосе прозвучала та же нота одиночества, что и на утесе. Маомао посмотрела на детей, потом на него. Без раздумий она наклонилась, подобрала с земли кусок отпавшей сосновой коры, затем вытащила из кармана маленький складной нож, который всегда носила с собой.

— Что ты делаешь? — спросил Ка Дзуйгецу, наблюдая, как ее ловкие пальцы начинают обрабатывать кору.

— Исправляю историческую несправедливость, — заявила она, не поднимая глаз. Через пару минут в ее руках оказался грубоватый, но вполне узнаваемый кораблик. Она сорвала травинку и сделала из нее подобие мачты. — Вот. Теперь у тебя есть кораблик.

Она протянула его ему. Ка Дзуйгецу взял его, как будто это была драгоценная реликвия. Он смотрел на простую игрушку, и его лицо выражало такое изумление, такую трогательную неловкость, что у Маомао сердце сжалось.

— И что теперь? — спросил он, глядя на нее.

— Теперь ты его запускаешь, — сказала Маомао, указывая на воду. — И загадываешь желание.

Ка Дзуйгецу осторожно опустил кораблик на воду. Тот закачался, потом, подхваченный легким течением, поплыл от фонтана по узкому желобу, ведущему к водостоку. Ка Дзуйгецу смотрел, как он удаляется, и его лицо было серьезным, сосредоточенным.

— О чем загадал? — спросила Маомао тихо.

Он повернулся к ей, и в его глазах светилась та же нежность, что и утром.

— Чтобы наш ребенок знал, как делать кораблики из коры. И чтобы у него было с кем это делать.

Маомао улыбнулась, и это была мягкая, теплая улыбка, которая достигла ее глаз.

— Это хорошее желание.

Они сидели у фонтана еще какое-то время, наблюдая за детьми, за прохожими. Потом Ка Дзуйгецу заметил лоток, где продавали горячий сидр с пряностями.

— Холодно? — спросил он. — Выпьем чего-нибудь согревающего?

— Только безалкогольного, — напомнила ему Маомао.

— Конечно.

Он принес две глиняные кружки с дымящимся напитком, пахнущим яблоками, корицей и гвоздикой. Они пили, сидя на краю фонтана, и разговаривали. О пустяках. О том, как смешно танцует уличный артист на ходулях. О том, какое облако похоже на дракона. О вкусе сидра. О книгах, которые она взяла.

И они смеялись. По-настоящему. Ка Дзуйгецу рассказывал ей о первом и единственном разе, когда он в детстве попытался сбежать из дворца, переодевшись служанкой, и его сразу же раскрыли, потому что он не знал, как правильно завязать пояс кимоно. Маомао хохотала, представляя себе будущего императора, запутавшегося в женских одеждах.

— А ты? — спросил он, улыбаясь. — Какие твои детские проделки?

Маомао задумалась.

— Я однажды, лет в десять, решила проверить, правда ли, что паутина обладает целебными свойствами, если собрать ее с определенных растений. Я обошла пол-города, собирая паутину с заборов и кустов, и вернулась домой, вся в клочьях и с мешком, полным этой... дряни. Отец сначала хотел меня отругать, но потом увидел мои записи — я же все классифицировала! — и просто рассмеялся. Сказал, что из меня выйдет либо великий ученый, либо великая чудачка.

— И он не ошибся, — сказал Ка Дзуйгецу, его глаза сияли. — Ты и то, и другое.

Он обнял ее за плечи, и она прижалась к нему, чувствуя, как смех все еще сотрясает его грудь. Было так легко. Так просто. Она закрыла глаза, вдыхая запах его кожи, смешанный с ароматом пряного сидра и городской пыли.

— Знаешь, о чем я думаю? — прошептал он ей на ухо.

— О чем?

— О том, что я хочу танцевать с тобой. Прямо здесь.

Маомао открыла глаза и посмотрела на него, удивленная.

— Танцевать? Но здесь нет музыки.

— А вот и есть, — сказал он, указывая подбородком на старика в углу площади, который наигрывал что-то бодрое на простой деревянной флейте. Мелодия была грубоватой, но живой и ритмичной.

Ка Дзуйгецу встал, протянул ей руку.

— Маомао, разрешите мне эту честь?

Она колебалась лишь секунду, потом положила свою руку в его. Он поднял ее, обнял за талию — не так, как на официальных балах, а просто, естественно — и они начали двигаться. Не было сложных па, изящных поклонов. Они просто шагали в такт музыке, кружились, смеялись, когда Маомао наступала ему на ногу, а он делал вид, что ему больно.

Люди вокруг улыбались, глядя на них. Молодая влюбленная пара, наслаждающаяся днем. Никто не видел в них императора и его наложницу. Они были просто мужчиной и девушкой. Высоким, темноволосым красавцем с сияющими глазами и миниатюрной девушкой с умным взглядом и смехом, похожим на звон колокольчиков.

Музыка сменилась на более медленную, меланхоличную. Ка Дзуйгецу притянул Маомао ближе, и они просто качались на месте, его щека прижалась к ее виску.

— Я никогда не был так счастлив, — прошептал он, и его голос был полон изумления. — Никогда. Даже понятия не имел, что такое возможно.

— Я тоже, — призналась Маомао, и это была чистая правда. Все ее счастье раньше было связано с открытиями, с знаниями, с чувством выполненного долга. Но это... это было другое. Это было теплое, легкое, всеобъемлющее чувство, которое исходило не от достижений, а от простого присутствия рядом с этим человеком.

Он наклонился и поцеловал ее. Легко, нежно, прямо посреди площади, не обращая внимания на окружающих. И она ответила на поцелуй, забыв на мгновение обо всем — о дворце, о титулах, об опасностях, о прошлом. Существовали только его губы, его руки, его тепло и эта простая, прекрасная мелодия флейты.

Когда они наконец разъединились, он прижал ее лоб к своему.

— Я люблю тебя, — сказал он, и слова звучали как клятва, произнесенная под открытым небом, перед лицом всего мира, пусть даже этот мир был всего лишь маленьким горным городком.

— И я тебя, — ответила девушка, так искренне, что ее глаза засияли.

После танца у фонтана они еще долго бродили по городу, заходя в маленькие лавки, рассматривая местные диковинки. Ка Дзуйгецу купил Маомао пакетик сушеных горных ягод, которые, как утверждал продавец, были отличны для чая и помогали от утренней тошноты. Маомао, скептически оценив ягоды, все же приняла подарок — больше из-за трогательной заботы в его глазах, чем из-за веры в их свойства.

К полудню аппетит дал о себе знать. Они нашли небольшую таверну на одной из улочек, под вывеской с изображением резвящегося фореля. Запах жареного мяса, лука и свежего хлеба манил с порога.

Внутри было шумно, тепло и уютно. Деревянные столы, грубые скамьи, огонь в камине. Хозяин, краснолицый здоровяк, кивнул им, указывая на свободный столик в углу, у окна.

Едва они уселись, как к ним подлетела официантка. Девушка лет двадцати пяти, с пышными формами, уложенными в сложную прическу, из которой выбивались несколько искусно уложенных прядей. Ее платье, хоть и простое, было туго перетянуто в талии, а воротник расстегнут на одну пуговицу больше, чем того требовала приличия. Ее глаза, темные и бойкие, сразу же прилипли к Ка Дзуйгецу, скользнув по его широким плечам, сильным рукам, красивому, аристократичному лицу с той жадностью, с которой голодный смотрит на пир.

— Добрый день, господа! — пропела она голосом, нарочито сладким. — Что прикажете? У нас сегодня отличная дичь, тушеная с грибами, и свежая форель с реки.

Она стояла, слегка наклонившись над столом, так что линия ее декольте оказывалась прямо на уровне глаз Ка Дзуйгецу. Но он, занятый изучением меню, нацарапанного на деревянной доске, лишь кивнул, не глядя на нее.

— Что хочешь, Маомао? — спросил он, поднимая на нее глаза. Его взгляд был теплым, заинтересованным только в ней.

Маомао, однако, уже успела оценить ситуацию. Ее острый взгляд заметил и томный взгляд официантки, и ее позу, и этот расстегнутый воротник. В груди у нее что-то неприятно кольнуло, зашевелилось, горячее и колючее. Это было странное, новое чувство. Не страх, не тревога. Нечто более примитивное.

— Форель, пожалуйста, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И чай. Травяной.

— Для меня дичь, — сказал Ка Дзуйгецу, наконец поднимая глаза на официантку. Его взгляд был вежливым, но абсолютно нейтральным, каким он смотрел на любого слугу. — И хлеб. Спасибо.

Но официантка не уходила. Она улыбнулась, обнажив ровные зубы, и положила руку на край стола, приближаясь.

— А из напитков покрепче? У нас отличное местное пиво. Или вино? Для такого сильного мужчины...

Ее голос стал томным, интимным. Она облизнула губы, медленно, задерживая на них кончик языка. Ка Дзуйгецу слегка нахмурился. Вежливость начала уступать место легкому раздражению.

— Чай будет достаточно, — повторил он, и в его тоне появилась стальная нотка, которую Маомао знала хорошо — тон, не терпящий возражений.

Официантка на секунду смутилась, но быстро оправилась.

— Как скажете, — пропела она, но перед тем как уйти, бросила на него еще один долгий, оценивающий взгляд, полный нескрываемого желания. Взгляд, который говорил: «Я знаю, чего ты хочешь, даже если ты этого не говоришь».

Маомао сжала кулаки под столом. Ее ногти впились в ладони. Эта... эта сука. Она портила им день. Этот прекрасный, легкий день, когда они были просто собой. Эта женщина своим наглым, похотливым взглядом оскверняла то, что было между ними. Маомао чувствовала, как по ее жилам разливается яд, холодный и жгучий одновременно. Она хотела встать, схватить эту девку за эти искусно уложенные волосы и...

— Маомао? — голос Ка Дзуйгецу вернул ее к реальности. Он смотрел на нее с легким беспокойством. — Ты в порядке? Ты вдруг побледнела.

— Да, — выдохнула она, разжимая кулаки. Она чувствовала, как дрожат ее пальцы. — Все в порядке. Просто... душно немного.

— Может, откроем окно?

— Нет, не нужно. Я... я схожу освежиться. В уборную.

Она встала, стараясь двигаться плавно, хотя все ее тело было напряжено, как тетива лука. Она нуждалась в минуте наедине. Чтобы успокоить этот дикий, незнакомый гнев, кипящий в ее груди. Это была ревность? Возможно. Но это было нечто большее, чем просто ревность. Это было чувство собственности, дикое, первобытное. Ее мужчина. Ее Ка Дзуйгецу. И эта никчемная служанка осмелилась смотреть на него так, словно он был куском мяса на прилавке.

В маленькой, темноватой уборной Маомао оперлась о грубую деревянную стену и закрыла глаза. Она дышала глубоко, пытаясь взять себя в руки.

«Она ничего не значит. Она просто глупая девка, которая увидела красивого мужчину. Ка Дзуйгецу даже не смотрит на нее. Он смотрит только на тебя. Успокойся. Ты сильнее этого. Ты не позволишь какой-то официантке испортить тебе день».

Но рациональные доводы плохо помогали против этого жгучего, животного чувства. Маомао умыла лицо холодной водой из кувшина. Вода была ледяной, и это немного привело ее в чувство. Она посмотрела на свое отражение в тусклом оловянном зеркале. Ее глаза горели, щеки пылали. Она выглядела... яростной. И прекрасной в этой ярости.

«Хорошо, — подумала она, выпрямляясь. — Хорошо. Если она хочет играть в эти игры... она не знает, с кем связывается».

Когда Маомао вернулась в зал, ее худшие опасения подтвердились. Официантка стояла у их стола, склонившись так низко, что ее грудь почти касалась плеча Ка Дзуйгецу. Она что-то говорила, смеясь искусственным, визгливым смехом, и ее рука лежала на спинке его стула, пальцы почти касались его плеча.

Ка Дзуйгецу сидел, отклонившись назад, его лицо было каменной маской вежливого отвращения. Он не смотрел на нее, его взгляд был устремлен куда-то в пространство, но напряжение в его челюсти выдавало, насколько ему это неприятно.

— ...и я говорю, наш повар просто волшебник! Вы просто обязаны попробовать его фирменный пирог потом, — тараторила официантка, ее пальцы теперь уже явно перебирали ткань его рубашки на плече.

Маомао замерла на секунду. Кровь снова ударила в виски. Громко, пульсирующе. Она медленно, очень медленно подошла к столу. Ее шаги были бесшумными, как у кошки, готовящейся к прыжку.

Она села на свое место. Официантка даже не прервалась, лишь бросила на нее быстрый, пренебрежительный взгляд, как на досадную помеху, и продолжила висеть на Ка Дзуйгецу.

Маомао взяла свою кружку с водой. Ее рука не дрожала. Она сделала глоток, поставила кружку на место. Внутри все кипело. «Спокойно. Мы в людном месте. Ты не можешь просто отравить ее на глазах у всех. Хотя... нет, слишком много свидетелей. И следы будут».

Она снова взглянула на эту женщину. Та теперь уже почти что сидела на подлокотнике стула Ка Дзуйгецу, ее губы были в сантиметре от его уха, и она что-то шептала, томно закатывая глаза.

Хватит.

В этот момент принесли их заказ. Та же официантка, с сияющей, торжествующей улыбкой, расставила тарелки перед ними. Поставив перед Ка Дзуйгецу тарелку с дичью, она наклонилась так низко, что ее волосы коснулись его руки, а грудь оказалась прямо у его лица.

— Приятного аппетита, красавчик, — прошептала она, и ее голос был густым, как патока.

Это была последняя капля.

Маомао встала. Резко. Ее стул с грохотом отъехал назад. Все произошло так быстро, что Ка Дзуйгецу даже не успел понять, что происходит. Маомао шагнула к нему, одной рукой схватила его за воротник рубашки, потянула на себя и поцеловала. Не нежно. Не мягко. Страстно, властно, почти яростно. Ее губы прижались к его губам с такой силой, что их зубы стукнулись. Это был поцелуй-метка, поцелуй-заявление, поцелуй-предупреждение. Мой. Только мой.

Ка Дзуйгецу замер на долю секунды от неожиданности, но его реакция была мгновенной. Его рука обхватила ее за талию, притягивая ближе, и он ответил на поцелуй с той же страстью, с тем же огнем. Это длилось всего несколько секунд, но этих секунд хватило, чтобы в зале воцарилась мертвая тишина, прерываемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

Маомао оторвалась первой. Ее губы были покрасневшими, глаза горели ярким, почти диким светом. Она медленно повернула голову и посмотрела прямо на официантку. Та стояла, застыв с идиотской улыбкой на лице, которая теперь медленно сползала, сменяясь растерянностью и злобой.

Не отводя от нее взгляда, Маомао плавно опустилась на свой стул. Она не отпускала взгляд официантки. Та пыталась выдержать его, но что-то в глазах Маомао заставило ее дрогнуть. Это был не взгляд ревнивой девчонки. Это был взгляд хищника. Взгляд человека, который знает дюжину способов убить тебя, не испачкав руки.

— Официантка, — позвала Маомао. Ее голос был тихим, но он прозвучал, как удар хлыста в тишине зала.

Женщина нехотя сделала шаг вперед, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Да? — буркнула она.

Маомао жестом подозвала ее ближе. Та, после секундного колебания, наклонилась, делая вид, что проверяет, все ли в порядке с заказом.

Маомао поднялась с места так, чтобы ее губы оказались в сантиметре от уха официантки. Она заговорила шепотом, но каждое слово было отчеканено из льда и стали, и они долетели не только до адресата, но и до Ка Дзуйгецу, сидевшего рядом.

— Если ты сейчас же не уберешь свои грязные лапы от моего мужчины, — прошептала Маомао, и ее голос был тихим, но таким насыщенным холодной яростью, что у официантки побелели губы, — клянусь всеми травами, которые я знаю, я разберу тебя на составные части. Я знаю семьдесят три способа отравить человека так, что это будет похоже на естественную смерть. Я знаю, какие нервы нужно перерезать, чтобы вызвать паралич, но оставить сознание. Я знаю, как приготовить из человеческих останков такое удобрение, что на нем вырастут самые прекрасные розы. И я сделаю это. Медленно. Осознанно. Получая от этого удовольствие. Потому что ты посмела коснуться того, что принадлежит мне.

Она откинулась назад, все так же глядя официантке прямо в глаза. Та стояла, совершенно белая, ее глаза были широко раскрыты от ужаса. Она видела в этом взгляде не пустую угрозу. Она видела абсолютную, леденящую душу уверенность. Эта маленькая, хрупкая на вид девушка говорила правду. Каждое слово.

Официантка резко выпрямилась, отшатнулась, чуть не уронив поднос. Она что-то пробормотала, невнятное, и почти побежала прочь, к стойке, споткнувшись о ножку стула по пути.

В зале снова заговорили, но теперь взгляды, бросаемые на их столик, были полны не осуждения, а скорее уважения и легкого страха.

Маомао села, взяла свою вилку. Рука у нее все же дрожала, но теперь уже от адреналина. Она чувствовала, как жар медленно отступает, сменяясь странной пустотой.

И тогда она услышала это. Тихий, сдавленный звук. Она повернула голову.

Ка Дзуйгецу сидел, уставившись на свою тарелку, его плечи слегка тряслись. Потом он поднял на нее глаза. И Маомао увидела, что он... смеется. Не просто улыбается. Он смеялся беззвучно, от всей души, его глаза блестели от слез, которые навернулись от смеха.

— Боже... Маомао... — выдохнул он, едва выговаривая слова. — Я... я никогда... «Удобрение для роз»... О боже...

Он схватился за живот, и громкий, раскатистый смех наконец вырвался из его груди. Это был чистый, неподдельный, почти истерический смех облегчения и восторга.

Маомао сначала смотрела на него, ошеломленная, потом почувствовала, как уголки ее собственных губ начинают подниматься. Ирония ситуации наконец дошла до нее. И она тоже рассмеялась. Сначала тихо, потом все громче, пока они оба не сидели, хохоча над своими тарелками, как пара сумасшедших.

— Ты... ты видела ее лицо? — проговорил Ка Дзуйгецу, вытирая глаза. — Она, кажется, чуть не описалась от страха.

— Я была серьезна, — заявила Маомао, но теперь уже с улыбкой. — Я действительно знаю, как это сделать.

Они доели обед в приятной, почти домашней атмосфере, изредка перебрасываясь замечаниями и снова заливаясь смехом при воспоминании о выражении лица официантки. Ка Дзуйгецу платил, оставив на столе щедрые чаевые — не для той женщины, а для хозяина, который, видимо, заметив сцену, сам подошел забрать деньги, кивнув им с одобрением.

Когда они вышли на улицу, солнце уже начало клониться к западу, отбрасывая длинные тени. Прохладный горный воздух после духоты таверны казался особенно свежим и сладким. Ка Дзуйгецу взял Маомао за руку, и они пошли неспешным шагом в сторону окраины города, где оставили лошадей у постоялого двора.

Он молчал несколько минут, просто наслаждаясь ее присутствием, чувствуя, как ее пальцы сплетены с его пальцами. Потом он не выдержал. Уголки его губ снова задрожали.

— Так, — начал он, стараясь говорить серьезно, но смех все равно пробивался сквозь слова. — Ты действительно... приревновала меня к этой... «дамочке», как ты ее назвала?

Он произнес это слово с такой комичной интонацией, что Маомао фыркнула.

— Она меня очень сильно раздражала, — ответила она, глядя прямо перед собой. Ее голос был ровным, но в нем чувствовалась стальная твердость. — Ее наглость, ее взгляд... она вела себя так, будто ты был просто... предметом. Игрушкой. Ну и я не могла это больше терпеть.

Она остановилась, заставив его остановиться тоже. Повернулась к нему. Ее глаза, обычно такие аналитические и спокойные, теперь горели ярким, неукротимым огнем. Она взяла его за подбородок, заставив посмотреть прямо на себя. Ее пальцы были твердыми, уверенными.

— Запомни раз и навсегда, Ка Дзуйгецу, — сказала она, и каждый слог звучал, как удар молота по наковальне. — Ты только МОЙ. И ничей больше. Твое тело, твои мысли, твоя улыбка, твоя ярость, твоя нежность — все это принадлежит мне. Я позволила себе полюбить тебя, и теперь я не намерена ни с кем делиться. Ни с глупыми официантками, ни с придворными красавицами, ни с кем бы то ни было. Понял?

Ее тон был настолько серьезным, настолько полным первобытной, почти хищной собственности, что у Ка Дзуйгецу на мгновение перехватило дыхание. Он смотрел в ее глаза, в эти прекрасные, стальные глаза, наполненные такой любовью и такой яростной решимостью, что сердце его забилось чаще. Никто и никогда в его жизни не говорил с ним так. Не предъявлял на него такие права. Не требовал его целиком, без остатка. И это... это было самым восхитительным, самым пьянящим чувством, которое он когда-либо испытывал.

Он улыбнулся. Медленно, широко, от всей души. Это была не та вежливая улыбка императора, не та сдержанная улыбка, которую он позволял себе в редкие моменты. Это была настоящая, сияющая, беззастенчиво счастливая улыбка.

— Моя любимая, яростная, прекрасная Маомао, — прошептал он, наклоняясь так, чтобы их лбы соприкоснулись. — Только твой. И ничей. Никогда. Клянусь тебе этим. Клянусь нашим ребенком. Клянусь всем, что у меня есть.

Он поцеловал ее. Нежно, но с той же глубиной преданности, что звучала в ее голосе. Это был поцелуй-клятва, поцелуй-печать.

Когда они разъединились, Маомао все еще смотрела на него серьезно, как будто проверяя его искренность. Потом ее лицо смягчилось, и она сама рассмеялась, легким, смущенным смешком.

— Боже, я, кажется, совсем спятила, — сказала она, отводя взгляд. — Угрожать удобрением из человеческих останков... это даже для меня перебор.

— О, нет, нет, — возразил Ка Дзуйгецу, снова беря ее за руку и ведя дальше. Его глаза сияли от восторга. — Это было гениально. Абсолютно гениально. Я должен буду рассказать об этом Гаошуню. Он оценит.

— Не смей! — воскликнула Маомао, но смех снова зазвучал в ее голосе. — Он будет смотреть на меня, как на маньяка.

— Он и так смотрит на тебя с благоговейным ужасом, — заверил ее Ка Дзуйгецу. — После того как ты вылечила его от той лихорадки, от которой придворные лекари просто разводили руками. А теперь... теперь он будет смотреть на тебя, как на богиню войны и мести. И это правильно.

Они шли по узкой улочке, мимо закрывающихся на день лавок. Вечерние тени сгущались, но в воздухе еще висело тепло прошедшего дня.

— Знаешь, — задумчиво сказал Ка Дзуйгецу, — я никогда не думал, что ревность может быть такой... восхитительной.

— Восхитительной? — удивилась Маомао. — Это было ужасно. Я чувствовала, как во мне вскипает какая-то древняя, дикая тварь. Я хотела ее... устранить.

— Именно поэтому это и восхитительно, — объяснил он, сжимая ее руку. — Потому что это исходило от тебя. Потому что ты, всегда такая контролируемая, такая рациональная, потеряла контроль из-за меня. Из-за мысли, что кто-то может меня отнять. — Он покачал головой, все еще улыбаясь. — Это самый большой комплимент, который мне когда-либо делали.

Маомао посмотрела на него с недоверием.

— Ты странный.

— Твой странный, — поправил он. — И гордый этим.

Они вышли на площадь, где утром танцевали. Теперь она была почти пуста. Только старик с флейтой все еще сидел на своем месте, наигрывая теперь медленную, грустную мелодию.

— Представь, — сказал Ка Дзуйгецу, останавливаясь и глядя на площадь, — что было бы, если бы она все-таки не отстала. Ты бы действительно... ну, знаешь.

Маомао задумалась, ее лицо приняло то серьезное, аналитическое выражение, которое он так любил.

— Скорее всего, нет, — сказала она наконец. — Слишком много свидетелей, слишком много проблем. Но... я бы точно что-то сделала. Подсыпала бы ей в питье слабительное из скорцонеры. Или обработала бы дверную ручку ее комнаты экстрактом ядовитого плюща. Или... — Она увидела его выражение лица и замолчала. — Что?

— Ничего, — сказал Ка Дзуйгецу, но его глаза смеялись. — Просто я снова влюбляюсь в тебя. Сильнее, чем минуту назад. Ты планируешь месть, как военную кампанию.

— Эффективность — главное, — пожала плечами Маомао. — А эмоции только мешают.

— Но сегодня эмоции не помешали, — заметил он. — Наоборот. Они были... освежающими.

Они снова пошли, направляясь к постоялому двору. Гаошунь, как по волшебству, появился у ворот, ведя их лошадей. Он, как всегда, был невозмутим, но его острый взгляд заметил новую заколку в волосах Маомао и необычно расслабленную, счастливую осанку Ка Дзуйгецу. Он лишь слегка кивнул.

— Ваши лошади отдохнули и накормлены. Готовы к обратной дороге.

— Спасибо, Гаошунь, — сказал Ка Дзуйгецу. — Мы выезжаем немедленно. Хотим вернуться до темноты.

Пока Гаошунь проверял подпруги, Ка Дзуйгецу помог Маомао сесть в седло. Его руки на ее талии были твердыми, уверенными, но в его прикосновении была и новая нота — почтительное восхищение, смешанное с той самой собственностью, которую она только что провозгласила.

Когда они тронулись в путь, уже в сумерках, Ка Дзуйгецу ехал рядом, как и утром.

— Знаешь, — сказал он после долгого молчания, — я думаю, нам стоит иногда выбираться вот так. Инкогнито. В разные города. Просто чтобы быть... людьми.

— Это было бы... приятно, — согласилась Маомао. — Но сложно. Тебя могут узнать.

— Не здесь, в горных провинциях, — возразил он. — И даже если... что они сделают? Поклонятся? Мы просто скажем, что мы путешественники, похожие на императора. А ты... ты просто будешь собой. Моей грозной, прекрасной женой, которая пугает официанток до полусмерти.

Маомао снова рассмеялась, и этот звук, чистый и звонкий, разносился в вечернем воздухе.

— Я не «грозная», — запротестовала она, но без убедительности.

— О, еще какая грозная, — заверил ее Ка Дзуйгецу. — И я обожаю это. Обожаю каждую твою сторону. И ту, что читает древние манускрипты с благоговением. И ту, что танцует со мной на площади. И ту, что готова разобрать мою поклонницу на удобрение.

Они ехали в темнеющем лесу, и только мягкий топот копыт и стрекот цикад нарушали тишину. Фонари, которые Гаошунь зажег и прикрепил к седлам, отбрасывали колеблющиеся круги света на дорогу.

— Ка Дзуйгецу, — тихо сказала Маомао.

— Да, любимая?

— Ты... ты не думаешь, что я сегодня была... слишком? Слишком дикой? Слишком... жестокой?

Он заставил свою лошадь сделать шаг ближе, чтобы можно было коснуться ее руки.

— Нет, — сказал он просто, но с такой убежденностью, что у нее отлегло от сердца. — Ты была настоящей. И это самое ценное, что есть у меня в жизни. Твоя настоящая сущность. Со всеми ее гранями. Не прячь ее от меня. Никогда.

Она посмотрела на него в сумраке. Его лицо было освещено снизу светом фонаря, делая тени глубже, а скулы — резче. Но его глаза... его глаза были мягкими, полными такой любви и принятия, что у нее перехватило дыхание.

— Хорошо, — прошептала она. — Я не буду.

Они доехали до дома уже в полной темноте. Окна светились теплым, приветливым светом. Гаошунь быстро принял лошадей, а они вошли внутрь.

В прихожей Ка Дзуйгецу помог Маомао снять плащ, потом повернул ее к себе.

— Сегодня был самый лучший день в моей жизни, — сказал он серьезно. — С самого утра и до этой секунды. Спасибо тебе.

— Мне тоже, — призналась Маомао. — Даже... несмотря на ту женщину.

— Особенно из-за той женщины, — поправил он, улыбаясь. — Потому что я увидел тебя в новом свете. И этот свет ослепителен.

Он поцеловал ее, долго и нежно, прямо в прихожей, пока за их спинами трещал огонь в камине и пахло хвоей и вечерней прохладой.

Позже, лежа в постели, прижавшись к нему, Маомао думала о прошедшем дне. О библиотеке. О танце. О своей вспышке ярости. О его смехе. О его клятве.

«Только твой», — сказал он.

И она верила ему. Потому что в его глазах она видела ту же самую истину, что горела теперь и в ее сердце. Они принадлежали друг другу. Полностью. Безоговорочно. Со всеми своими странностями, страхами, яростью и любовью.

И это было страшно. И это было прекрасно. И это было навсегда.

Она положила руку на свой еще плоский живот и улыбнулась в темноте. Их ребенок. Их будущее. Их любовь, такая же дикая и неукротимая, как горные ветра за окном, и такая же прочная, как камень их дома.

«Только мой», — подумала она, и это была не угроза, а обещание. Обещание защищать, любить, принадлежать.

Рядом с ней Ка Дзуйгецу спал, его дыхание было ровным, его рука лежала на ее руке, поверх ее живота. И даже во сне он улыбался.

От автора:
Далеко от канона. Прошу прощения за ошибки и несостыковки. Сегодня вышла глава меньше чем обычно, но зато раньше. Надеюсь вам понравилось! Пишите свое мнение в комментариях, мне очень интересно. Спасибо за прочтение. Всех люблю ❤️