Тень Прошлого. Лучь Надежды. Монолог Фармацевта

Третий день путешествия начался с того, что мир за окном кареты изменился до неузнаваемости. Ровные дороги и бескрайние поля остались позади, уступив место извилистым серпантинам, врезавшимся в склоны поросших соснами гор. Воздух, проникавший сквозь приоткрытое окно, стал холоднее, прозрачнее, с терпким ароматом хвои и влажного камня — запахом, от которого слегка кружилась голова, но который был бесконечно далек от спертой атмосферы дворцовых покоев.

Маомао сидела, прислонившись к мягкой спинке сиденья, и наблюдала, как за окном проплывали скалистые утесы, похожие на гигантские, покрытые мхом кости древних исполинов. Ее состояние значительно улучшилось после того, как она в предыдущий день раздобыла мяту, имбирь и несколько травинок дикого тмина на одной из остановок. Быстрое снадобье, приготовленное в походной кружке, сделало свое дело — тошнота отступила, оставив лишь легкую усталость, которую можно было списать на дорогу. Однако в глубине души она знала, что это временное решение. Мысль о том, что скрывает ее тело, периодически всплывала в сознании, холодной и тяжелой, как речной камень. Она отгоняла ее, сосредотачиваясь на пейзаже. Всего несколько дней, — говорила она себе, глядя, как солнечный луч пробивается сквозь густую хвою и рассыпается на тысячи золотых брызг. Потом разберусь. Сейчас главное — не выдать себя. Не разрушить... это.

Напротив нее, погруженный в документы с императорской печатью, сидел  —  Ка Дзуйгецу, как она все чаще думала о нем в моменты, когда оставалась наедине со своими мыслями. Он был одет не в парадные одежды, а в более простой, но от этого не менее дорогой темно-синий халат из тончайшей шерсти, подпоясанный кожаным ремнем с простой серебряной пряжкой. Его тёмно-фиолетовые волосы, обычно безупречно уложенные, были собраны в небрежный узел, несколько прядей выбивались и падали на высокий лоб, смягчая строгие линии лица. Он что-то помечал на пергаменте тонкой кистью, его брови были слегка сдвинуты, губы поджаты — выражение глубокой концентрации, знакомое ей по бесчисленным часам.

Но Маомао, даже глядя в окно, краем глаза заметила, как его взгляд время от времени отрывался от бумаг и скользил по ней, быстрый, оценивающий, как луч фонаря в темноте. Он что-то искал — бледность, утомленность, признаки дискомфорта. Он заметил ее вчерашнюю слабость, это было ясно. И хотя он ничего не сказал, его молчаливая наблюдательность была красноречивее любых вопросов. Она делала вид, что не замечает этого, поворачиваясь к окну, чтобы скрыть лицо, чувствуя на себе тяжесть этого невысказанного внимания. Он отбросил мысль о беременности, — напомнила она себе, вспоминая его слова, сказанные тем вечером, когда все и началось. Он решил, что это невозможно. Не дай ему усомниться.

Карета накренилась, въезжая на особенно крутой поворот, колесо на мгновение провалилось в выбоину, и весь экипаж жалобно скрипнул. Маомао инстинктивно ухватилась за скобу у окна, ее пальцы впились в холодный металл. В тот же момент Цзиньсю отложил документы, пергамент мягко шуршал, ложась на сиденье.

— Дорога становится сложнее, — сказал он, его голос, обычно такой ровный и властный, прозвучал немного громче, чтобы перекрыть скрип колес и стук копыт по каменистому грунту. — Не хочешь ли остановиться? Мы можем передохнуть. Водитель говорит, впереди есть родник.

— Нет необходимости, — ответила Маомао, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без тени напряжения. Она отпустила скобу, разжав затекшие пальцы. — Я в порядке. Твое... то есть, мое снадобье помогло. Действует как часы. Хотя, если честно, мои внутренние часы сейчас показывают «пора бы уже слезть с этой тряской штуки».

Он помолчал, изучая ее. Его глаза, обычно такие проницательные и холодные, как зимнее озеро, сейчас были наполнены чем-то другим — заботой, смешанной с невысказанным вопросом, с легкой тенью тревоги, которую он, император, привыкший скрывать любые слабости, не мог полностью подавить. Свет из окна падал на его лицо, высвечивая тонкую сеть морщин у глаз — морщин усталости, а не возраста.

— Ты уверена? — наконец произнес он. — Вчера ты была... не в своей тарелке. Точнее, ты была зеленее, чем тот мох на северной стене Запретной библиотеки, который ты однажды пыталась классифицировать как новый вид ядовитого лишайника.

Уголок губ Маомао дрогнул. Он помнил тот случай. Она сама почти забыла.

— Просто укачало, — она пожала плечами, делая легкое, почти небрежное движение рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Горный серпантин, знаешь ли. Даже у крепких желудков бывают сомнения. У моего желудка, надо сказать, сомнения особенно философские. Он вечно размышляет: «Принять пищу или все же восстать? А если восстать, то на каких философских основаниях? Гедонистических или стоических?»

Уголок губ юноши дрогнул. Это была почти улыбка — не та официальная, светская улыбка, которую он надевал на аудиенциях, а настоящая, зарождающаяся где-то глубоко в глазах и медленно добирающаяся до рта.

— Философский желудок? — повторил он, и в его голосе зазвучала знакомая нота — нота того самого Ка Дзуйгецу, который мог часами слушать ее самые абсурдные теории о взаимодействии алкалоидов. — Это новая болезнь, которую моя главная травница еще не внесла в реестры? Или побочный эффект от чтения слишком многих трактатов по алхимии на пустой желудок?

— Самые интересные болезни никогда не вносятся в реестры, — парировала Маомао, чувствуя, как привычная игра слов, этот безопасный фехтовальный поединок умов, возвращает ей уверенность, отгоняя призраки страха. — Они существуют в тени, как придворные интриганы. И лечатся соответственно — не официальными методами, а тихим шепотом на кухне в третьем часу ночи, паром от определенных трав и твердой верой в то, что утром все будет лучше.

Теперь он улыбнулся по-настоящему — не широко, но достаточно, чтобы в глазах, этих темных, глубоких озерах, появились теплые искорки, отражающие солнечный свет из окна. Этот взгляд заставил что-то в груди Маомао сжаться — не больно, а странно-приятно, трепетно, как будто внутри раскрылся нежный, хрупкий бутон, который она годами прятала в самой глубине, под слоями цинизма, осторожности и ядовитых порошков.

— Ты сегодня в ударе, — заметил он, откидываясь на спинку сиденья, и его поза стала более расслабленной. Документы с императорскими печатями были забыты, отодвинуты в угол, как ненужный хлам. — Значит, горный воздух тебе на пользу. Или, может, отсутствие дворцовых стен. Или отсутствие Гаошунь, которая вечно ворчит, что ты пахнешь лабораторией.

— Отсутствие необходимости каждый день проверять, не подсыпал ли кто яд в твой суп, действительно расслабляет, — согласилась Маомао, насмешливо приподняв бровь. — Хотя я была бы не против) — сказал девушка с лёгкой ухмылкой. - Здесь, наверное, свои опасности. Медведи. Горные духи, которые, согласно фольклору, не любят чужаков. Сорвавшиеся с поводка мулы, движимые внезапным экзистенциальным кризисом.

— С мулами, охваченными экзистенциальным кризисом, мы справимся, — сказал Ка Дзуйгецу, и в его тоне, на мгновение, прозвучала та самая стальная, не допускающая возражений уверенность, которая делала его императором, тем, перед кем склонялись головы. Но затем его голос смягчился, стал тише, почти интимным в тесном пространстве кареты. — А с медведями... думаю, твои знания ядовитых растений могут пригодиться. Приготовишь им какой-нибудь особенно «философский» ужин. С гарниром из сомнений и соусом из легкой меланхолии.

Маомао фыркнула. Это был непроизвольный, почти девичий звук, который вырвался прежде, чем она успела его сдержать. Она тут же попыталась заглушить его кашлем, прикрыв рот рукой, но было поздно. Цзиньсю наблюдал за ней, и его выражение стало задумчивым, мягким, таким, каким она видела его лишь несколько раз — когда он был погружен в изучение редкого манускрипта или когда они вместе, в тишине ночи, работали над особенно сложным антидотом.

— Знаешь, — начал он, глядя уже не на нее, а на проплывающие за окном вершины, окутанные утренним туманом, похожим на клочья ваты, — я иногда забываю, что ты можешь шутить вот так. Легко. Без оглядки. Во дворце ты всегда... настороже. Как дикий зверек, которого приручили, но который никогда не забывает, что клетка существует. Даже когда дверь открыта, ты сначала проверяешь прутья.

Слова задели ее за живое, потому что были чистейшей правдой, высказанной с такой пронзительной точностью, что стало почти больно. Она замолчала, снова глядя в окно, но уже не видя красоты пейзажа. Клетка. Да, дворец был клеткой, пусть и позолоченной, полной роскоши и тайн. А он... он был и тюремщиком, тем, кто изначально запер ее там по своей прихоти, и тем, кто иногда, сам того не осознавая, приоткрывал дверцу, показывая кусочек неба. И самым страшным было то, что она уже не знала, хотела ли она на свободу, если эта свобода означала бы жизнь без этих тихих разговоров, без этого взгляда, без этой странной, тягучей связи, которая росла между ними, как плющ, оплетая стены ее осторожности.

— Здесь нет клетки, — тихо сказал он, как будто читая ее самые потаенные, самые пугающие мысли. Его голос был низким, чуть хрипловатым от долгого молчания. — Здесь только горы, небо и... мы.

«Мы». Простое слово, короткое, из двух букв. Оно прозвучало негромко, но отозвалось в тишине кареты гулким эхом, как удар колокола в пустом зале. Маомао почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а ладони стали влажными. Она обернулась, чтобы встретить его взгляд, почти против своей воли. Он смотрел на нее прямо, без привычной императорской маски, без защитного слоя иронии или отстраненности. В его темных глазах была уязвимость, которую он так редко, так скупо позволял себе показывать, и сейчас она была обнажена, как свежая рана. И в этой уязвимости была сила, которая пугала ее больше любой императорской власти.

— Ты... — она запнулась, горло внезапно сжалось. Она искала слова — что-то легкое, насмешливое, что могло бы разрядить напряжение, вернуть все в привычные рамки поддразнивания и скрытых смыслов. Но слова не приходили. Осталась только правда, давящая и неудобная. — Ты тоже выглядишь... менее императорским. Почти как обычный человек. Это... странно.

Он рассмеялся — коротко, глухо, но искренне. Звук был теплым, живым.

— Полагаю, это комплимент. Хотя мои советники, особенно старый Линь, сказали бы, что это кошмар и признак слабости. Император должен быть императором всегда. Даже во сне. Даже наедине с собой. Он должен видеть сны о государственных делах и просыпаться с мыслями о налогах.

— А ты разве не видишь во сне сны обычного человека? — вырвалось у Маомао, и она сама удивилась своей смелости, граничащей с безумием. Спросить императора о его снах? Это было за гранью.

Цзиньсю замер. Его пальцы, лежавшие расслабленно на коленях, слегка пошевелились, как будто желая что-то схватить, сжать. Долгая пауза повисла в воздухе, наполненном только стуком колес и скрипом рессор.

— Раньше нет, — признался он наконец, и его голос стал отстраненным, будто он заглядывал куда-то далеко внутрь себя. — Раньше сны были о троне, об интригах, о долге, который давит тяжелее свинцового одеяла. О лицах, которые нужно запомнить, о словах, которые нельзя сказать, о шагах, которые нельзя сделать. А теперь... — он сделал паузу, и его взгляд, блуждавший где-то в пространстве, снова приковался к ней, стал острым, сосредоточенным, — теперь иногда снится лаборатория во внутреннем дворце. И запах трав — сухих, горьких, пыльных. И звук перегонного куба, булькающего на медленном огне. И... чей-то голос, ворчащий над неверными пропорциями или радующийся удачному эксперименту. Голос, который говорит о ядах так, как другие говорят о поэзии. — он ненадолго замолчал, а после сказал, так искренне, что у девушки глаза стали шире чем обычно. — Но чаще мне снишься ты. Как ты улыбаешься, как мной раз смотришь на меня с таким взглядом. — он рассмеялся. — я обожаю тебя.. — он говорил это честно, безусловно. В его глазах было столько нежности и любви, что не было ни у кого, наверно.

Маомао — та девушка, кого хочется так залюбить.

Сердце Маомао забилось с такой силой, что невозможно было описать. Казалось, что ее сердце сейчас выпрыгнет, но все же она не хотела сейчас подавлять эти эмоции. Она чувствовала тоже самое. Ей хотелось это так сказать, но как бы это сделать? Словами? А какими? Действиями? Точно не в ее стиле. Она не говорит красиво, это не в ее духе. Но все же попытаться следует..

Она смотрела на него, и ее собственные глаза, обычно такие насмешливые и острые, стали мягкими, уязвимыми. Она открыла рот, но слова застряли в горле. Вместо этого она сделала что-то совершенно для себя нехарактерное — протянула руку через пространство кареты и коснулась его пальцев, лежавших на коленях.

Ее прикосновение было легким, почти невесомым, но для Ка Дзуйгецу оно прозвучало громче любого признания. Он замер, глядя на ее тонкие пальцы, лежащие поверх его.

— Я... — начала Маомао, и ее голос дрогнул. Она откашлялась, пытаясь собраться. — Я тоже... вижу сны. Иногда. Не о травах. О... тишине. О том, как кто-то просто сидит рядом и не требует ничего. Просто... есть. И это не страшно. Это... хорошо.

Она говорила сбивчиво, неуклюже, подбирая слова, как будто они были острыми камнями, о которые можно пораниться. Никакой поэзии, никаких красивых фраз. Только голые, неотесанные куски правды, которые она никогда никому не говорила.

— И я... не проверяю прутья. Здесь. С тобой. Не всегда, — выдохнула она, и это было самым большим признанием из всех возможных.

Ка Дзуйгецу смотрел на нее, и в его глазах что-то переломилось. Та ледяная стена, что всегда отделяла императора от человека, растаяла окончательно. Он видел ее — не наложницу, не травницу, не сложную головоломку, которую нужно разгадать, а просто Маомао. Девушку, которая так же боится, так же хочет быть понятой, так же ищет опору в этом невероятно сложном мире.

Он не сказал ничего. Слова были бы лишними, слишком грубыми для той хрупкой нити понимания, что протянулась между ними. Вместо этого он медленно, давая ей время отпрянуть, если она захочет, поднял свою руку и коснулся ее щеки.

Его пальцы были теплыми, немного шершавыми от пергамента и верховой езды. Они легли на ее кожу с такой осторожностью, будто она была сделана из самого тонкого фарфора. Маомао не отпрянула. Она замерла, чувствуя, как под его прикосновением по ее коже бегут мурашки, а дыхание перехватывает.

— Маомао... — прошептал он, и ее имя в его устах звучало как молитва, как самое драгоценное слово на свете.

Он наклонился. Медленно, не отрывая от нее взгляда, давая ей каждую секунду, чтобы остановить его. Но она не остановила. Она смотрела на его приближающееся лицо, на темные глаза, в которых отражалась она сама — растерянная, испуганная, но не убегающая.

Первый поцелуй был просто прикосновением губ. Легким, пробным, почти невесомым. Он коснулся ее рта так бережно, будто боялся разбудить что-то спящее и хрупкое. Маомао закрыла глаза. В ушах зазвенело, мир сузился до этого одного ощущения — тепла его губ, легкого запаха чая и кожи, биения собственного сердца, готового вырваться наружу.

Потом он отстранился на сантиметр, все еще держа ее лицо в своих ладонях. Его дыхание смешалось с ее дыханием.

— Маомао? — снова спросил он шепотом, и в этом вопросе было все: «Ты уверена?», «Можно?», «Ты действительно здесь, со мной?»

Она не ответила словами. Она сама сделала шаг навстречу — маленький, почти незаметный наклон головы. И этого было достаточно.

Второй поцелуй был уже другим. Не таким осторожным. Более настойчивым, но все еще нежным. Его губы стали увереннее, они двигались против ее губ, изучая, запоминая. Одна его рука скользнула в ее волосы, распуская небрежный узел, и темные пряди рассыпались по ее плечам. Другая рука обвила ее талию, притягивая ближе.

Маомао вздохнула в его рот, и этот звук, полный сдачи и доверия, стал для Ка Дзуйгецу сигналом. Его поцелуй углубился, стал страстнее, требовательнее, но в этой страсти не было ничего от того насилия, того ужаса, что случился между ними когда-то. Это была другая сила — сила взаимного влечения, долго сдерживаемого и наконец выпущенного на волю.

Он целовал ее так, будто хотел впитать в себя самую ее суть, каждую частичку. Его язык коснулся ее губ, прося разрешения, и она, после мгновения колебания, открылась ему. Мир перевернулся. Звуки кареты, стук колес, крики птиц за окном — все растворилось, исчезло.

Остались только они — его руки, держащие ее, его губы, движущиеся в унисон с ее губами, его тело, теплое и твердое, к которому она невольно прижималась.

Маомао, никогда не считавшая себя способной на такие чувства, обнаружила, что ее руки сами обвивают его шею, пальцы впиваются в ткань его халата. Она отвечала на его поцелуй с неожиданной для себя самой горячностью, забыв обо всем — о своем положении, о прошлом, о страхах, о тайне, которую носила в себе. В этот момент существовало только «сейчас» и «он».

Ка Дзуйгецу чувствовал, как что-то в его груди, долгое время сжатое в тисках долга и одиночества, наконец распрямляется, наполняясь таким светом, что ему захотелось закричать от переполнявших его чувств. Он обожал ее. Боже, как же он обожал эту сложную, колючую, невероятную девушку. И сейчас, когда она наконец отвечала ему, целуя его так, будто он был ей нужен не как император, а просто как мужчина, мир обрел смысл, которого ему так не хватало.

Он оторвался от ее губ, чтобы перевести дыхание, но не отпустил ее. Их лбы соприкоснулись, дыхание было тяжелым, прерывистым.

— Маомао... — снова прошептал он, и в его голосе была такая грубая, необработанная эмоция, что у нее по спине снова побежали мурашки.

— Молчи, — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала знакомая ему раздраженная нота, но сейчас она была смешана с чем-то новым — с дрожью, с нежностью. — Просто... не говори ничего.

И она сама потянулась к нему, чтобы снова поймать его губы своими. На этот раз она инициировала поцелуй, неуверенно, почти неловко, но с такой искренней жаждой, что у него перехватило дыхание. Он ответил ей, уже не сдерживаясь, позволив всей той любви, что копилась месяцами, вырваться наружу в этом поцелуе.

Они могли бы целоваться так вечность, но карета внезапно резко остановилась, и их отбросило вперед. Ка Дзуйгецу инстинктивно обхватил Маомао, защищая ее от удара своей спиной. Они замерли в объятиях, слушая, как за дверцей засуетилась охрана.

— Ваше Величество, мы прибыли! — донесся голос возницы.

Реальность вернулась грубо и неожиданно. Маомао отпрянула, ее лицо было раскрасневшимся, губы слегка опухшими от поцелуев, глаза широко раскрыты, полные смятения и остатков страсти. Она быстро поправила растрепавшиеся волосы, отводя взгляд.

Ка Дзуйгецу наблюдал за ней, и его сердце сжалось от нежности. Он хотел снова притянуть ее к себе, забыть о домике, об охране, обо всем на свете. Но он видел, как в ее глазах снова появляется привычная осторожность, как она отстраняется, возвращаясь в свою скорлупу.

Он вздохнул и взял себя в руки. Император снова надел маску, но на этот раз она была тоньше, прозрачнее. Он поймал ее взгляд и улыбнулся — не широко, но так, чтобы она поняла: ничего не изменилось. Или изменилось все, но это хорошо.

— Кажется, мы на месте, — сказал он обычным, спокойным тоном, как будто между ними только что не происходило ничего из ряда вон выходящего. Но его глаза говорили другое.

Маомао кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она чувствовала, как ее губы все еще горят, а сердце бешено колотится. Что я наделала? — пронеслось в голове, но тут же пришла другая мысль: Я хотела этого. Я действительно хотела.

Дверца кареты открылась, впуская внутрь поток холодного горного воздуха. Ка Дзуйгецу вышел первым, затем обернулся и протянул ей руку. Она взяла ее, и его пальцы сжали ее ладонь — крепко, уверенно, но нежно.

И тогда она увидела их пристанище.

Домик стоял на небольшой поляне, окруженной с трех сторон высокими соснами, а с четвертой открывался головокружительный вид на долину. Это было не дворцовое строение, а добротный, крепко срубленный из толстых бревен дом с высокой остроконечной крышей, покрытой темным шифером. Широкая веранда с резными перилами опоясывала его по периметру. Из каменной трубы вился тонкий струйкой дымок, обещая тепло внутри. Рядом журчал, переливаясь через камни, ручей, через который был перекинут деревянный мостик. Воздух был напоен запахом хвои, мха и дымка.

— Ну как? — спросил Ка Дзуйгецу, все еще держа ее руку.

— Он... настоящий, — выдохнула Маомао, и это было лучшей похвалой. Никакой позолоты, никакой вычурности. Просто дом в горах.

На веранде уже стоял Гаошунь. Верный слуга Ка Дзуйгецу, человек с лицом, которое всегда казалось вырезанным из камня, сейчас выглядел немного менее суровым. Он поклонился, когда они подошли.

— Ваше Величество. Госпожа Маомао. Все готово к вашему прибытию. Очаг растоплен, провизия размещена. Охрана расположилась в соседнем здании, как и было указано.

— Спасибо, Гаошунь, — кивнул Ка Дзуйгецу. — Все в порядке?

— Все в идеальном порядке, — Гаошунь бросил быстрый, оценивающий взгляд на Маомао, и в его обычно непроницаемых глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, когда он увидел, что она выглядит значительно лучше, чем два дня назад. — Госпожа может отдохнуть. Дорога была утомительной.

— Не настолько, — пробормотала Маомао, чувствуя, как снова краснеет под его взглядом. Она была уверена, что ее распущенные волосы и запыхавшийся вид говорят сами за себя. Он что, догадывается? Нет, не может быть. Гаошунь — камень, он ничего не замечает.

— Я покажу тебе дом, — сказал Ка Дзуйгецу, отпуская наконец ее руку, но его пальцы скользнули по ее ладони, прежде чем потерять контакт. Этот легкий, почти незаметный жест заставил ее снова вздрогнуть.

Он повел ее внутрь. Интерьер был таким же простым и уютным, как и внешний вид. Большая главная комната с огромным каменным камином, в котором весело потрескивали поленья. Деревянные стены, темные от времени и дыма, были украшены только парой старых картин с горными пейзажами. Простая, но крепкая мебель: стол, несколько стульев, широкий диван, застеленный меховыми шкурами. Полы были покрыты толстыми домоткаными коврами. В воздухе пахло сосновой смолой, воском и чем-то домашним, уютным.

— Вон там спальня, — Ка Дзуйгецу указал на дверь в глубине комнаты. Его голос звучал нейтрально, но Маомао почувствовала легкое напряжение. Вопрос о спальне, об их устройстве спальных мест, висел в воздухе невысказанным. — И еще одна небольшая комната. Можешь использовать ее как лабораторию, если захочешь. Я велел привезти кое-какие твои инструменты и базовые ингредиенты.

Маомао удивленно посмотрела на него. Он улыбнулся.

— Ты думала, я позволю тебе скучать? Горный воздух способствует ясности ума. Может, наконец разгадаешь секрет того синего гриба, что мы так и не смогли идентифицировать.

Она не могла сдержать улыбку. Это было так на него похоже — думать наперед, понимать ее потребности даже лучше, чем она сама.

— Спасибо, — сказала она просто, но это «спасибо» значило гораздо больше, чем благодарность за комнату.

Они обошли дом. Кухня была маленькой, но хорошо оборудованной. Спальня оказалась просторной, с большой кроватью под балдахином и еще одним, меньшим камином. Маомао задержалась на пороге, глядя на эту кровать. Воспоминания — и плохие, и хорошие — всплыли в памяти. Она почувствовала, как Ка Дзуйгецу подходит сзади.

Они обошли дом. Кухня была маленькой, но хорошо оборудованной. Спальня оказалась просторной, с большой кроватью под балдахином и еще одним, меньшим камином. Маомао задержалась на пороге, глядя на эту кровать. Воспоминания — и плохие, и хорошие — всплыли в памяти. Она почувствовала, как Ка Дзуйгецу подходит сзади, но не оборачивается.

— Я могу спать здесь, на диване, — тихо сказал он, как будто читая ее мысли. — Или в той комнате, что предназначена для лаборатории. Выбор за тобой.

Его предложение было сказано так просто, без давления, без ожидания. Маомао обернулась и посмотрела на него. Его лицо было серьезным, но в глазах не было ни капли разочарования или манипуляции. Только уважение к ее границам. После того поцелуя в карете это было особенно значимо.

Он действительно изменился, — подумала она, и что-то в груди сжалось от тепла. Или, может быть, он всегда был таким, а я просто не позволяла себе это видеть.

— Диван неудобный, — сказала она наконец, делая вид, что изучает качество швов на покрывале. — А в лаборатории пахнет химикатами. Не лучшая атмосфера для сна.

Она сделала паузу, собираясь с духом. Ее пальцы сжали складки ее платья.

— Кровать... большая. В ней достаточно места для двоих. Если... если ты будешь вести себя прилично.

Последнюю фразу она добавила с привычной для себя колкостью, но голос дрогнул. Ка Дзуйгецу улыбнулся — медленно, искренне, и в этой улыбке было столько облегчения и нежности, что у Маомао снова закружилась голова.

— «Прилично» — понятие растяжимое, — заметил он, но в его тоне не было двусмысленности, только легкая шутка. — Но я постараюсь. Обещаю.

Они вернулись в главную комнату, где Гаошунь уже разложил на столе легкую еду — хлеб, сыр, вяленое мясо, свежие ягоды, собранные, вероятно, местными жителями. Было видно, что слуга старался создать уютную, неформальную атмосферу.

— Гаошунь, ты можешь идти, — сказал Ка Дзуйгецу, садясь за стол. — Отдохни сам. Мы справимся.

Гаошунь кивнул, но перед уходом его взгляд снова задержался на Маомао. На этот раз в его глазах читалось что-то вроде... одобрения? Или, может быть, просто удовлетворение от того, что его господин наконец-то выглядит по-настоящему живым.

— Если что-то понадобится, я буду в соседнем доме с охраной, — сказал он своим обычным, монотонным голосом и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Тишина, наступившая после его ухода, была другой — не напряженной, а мирной, наполненной только треском огня и далеким шумом ручья. Маомао села напротив Ка Дзуйгецу, и они начали есть. Еда была простой, но вкусной, а аппетит разыгрался на горном воздухе.

— Гаошунь выглядит почти человечным здесь, — заметила Маомао, отламывая кусок хлеба. — Наверное, горный воздух влияет даже на камни.

Ка Дзуйгецу усмехнулся.

— Гаошунь всегда был человечным. Просто его человечность... специфическая. Как у скалы, на которой растут только определенные лишайники. Но он предан. Больше, чем кто-либо. Он был со мной с тех пор, как я был вот таким, — он показал рукой на уровень стола, — и все еще называл меня «Ваше Высочество», даже когда я падал с деревьев и разбивал колени.

В его голосе прозвучала редкая нота тепла, когда он говорил о слуге. Маомао наблюдала за ним, как он наливал чай из простого глиняного чайника. Его движения были точными, лишенными привычной дворцовой вычурности. Он выглядел... обычным. И от этого зрелища у нее снова защемило сердце.

— Он знает? — неожиданно спросила она. — О... обо всем. О том, что было. О том, что я...

Она не договорила, но он понял. О том, что она наложница только по названию. О том насилии. О долгом пути к примирению.

Ка Дзуйгецу поставил чайник, его лицо стало серьезным.

— Гаошунь знает все, что ему нужно знать, чтобы защищать меня. И тебя. Детали... детали остаются между нами. Но он не осуждает. Для него важна только моя безопасность и... моя воля. А моя воля — это ты.

Последние слова он произнес тихо, но твердо. Маомао опустила глаза в свою чашку, чувствуя, как жар разливается по щекам. Она взяла чашку, чтобы занять руки, и сделала глоток. Чай был крепким, горьковатым, с травяными нотами.

— Он хороший человек, — сказала она наконец. — Даже если выглядит как ожившая каменная глыба.

— Лучшая каменная глыба, которую можно себе представить, — согласился Ка Дзуйгецу, и в его глазах мелькнула искорка веселья. — Однажды, когда мне было лет десять, я решил сбежать из дворца. Просто на день. Гаошунь нашел меня через три часа. Он не отругал, не рассказал отцу. Просто спросил: «Вы закончили, Ваше Высочество?» А потом купил мне леденец на палочке с рынка. Самый дешевый, липкий. И сказал: «В следующий раз, если захотите сбежать, сообщите мне. Я обеспечу прикрытие». С тех пор я ему доверяю больше, чем кому-либо.

Маомао слушала, и в ее голове рождалась картина: маленький, серьезный мальчик с глазами будущего императора и его непоколебимый каменный защитник. Это была история, которую он, вероятно, никогда никому не рассказывал. И тот факт, что он рассказал ее ей, значил больше, чем любые громкие слова.

— А леденец был вкусным? — спросила она, чтобы скрыть охватившее ее волнение.

— Ужасным, — засмеялся Ка Дзуйгецу. — Слишком сладкий и тут же прилип ко всем зубам. Но это был лучший леденец в моей жизни.

Они доели в спокойной, почти домашней атмосфере. После еды Ка Дзуйгецу встал и начал собирать посуду.

— Что ты делаешь? — удивилась Маомао.

— Убираю, — ответил он, как будто это было само собой разумеющимся. — Здесь нет прислуги. Только мы.

— Но ты же император...

— А ты — моя главная травница и человек, который только что проехал три дня в тряской карете, — парировал он, отнеся тарелки к небольшой раковине. — Император тоже может помыть тарелку. Это не запрещено конституцией.

Маомао наблюдала, как он, немного неуклюже, но старательно, споласкивает посуду в холодной воде из ручья, которую Гаошунь, видимо, принес заранее. Зрелище было настолько невероятным, что она не могла сдержать улыбки. Она встала и подошла к нему, взяв полотенце.

— Дай сюда. Ты все равно сделаешь это неправильно. На тарелках останутся разводы.

— Ах, критика эксперта, — вздохнул он, но с улыбкой передал ей вымытую тарелку. — Пожалуйста, продемонстрируй свое мастерство.

Они стояли рядом у небольшого стола, он мыл, она вытирала. Их руки иногда касались, когда он передавал ей посуду. Каждое прикосновение было маленьким электрическим разрядом, напоминанием о том поцелуе в карете. Но сейчас это было другое — простое, бытовое, удивительно интимное.

— Знаешь, — сказала Маомао, тщательно вытирая чашку, — я никогда не думала, что буду мыть посуду с императором.

— А я никогда не думал, что буду мыть посуду с девушкой, которая знает семьдесят три способа отравить человека с помощью кухонной утвари, — ответил он, и она фыркнула.

— Семьдесят четыре, если считать отравление через невымытую должным образом посуду. Бактериологическое оружие — тоже оружие.

Он рассмеялся, и звук его смеха заполнил маленькую кухню, сделав ее еще уютнее.

Когда они закончили, солнце уже клонилось к вершинам гор, окрашивая небо в оттенки оранжевого и розового. Ка Дзуйгецу выглянул в окно.

— Хочешь прогуляться до ручья? Пока еще светло.

Маомао кивнула. Она накинула на плечи простую шерстяную накидку, которую нашла на вешалке, и они вышли на веранду, а затем спустились по ступенькам к ручью.

Воздух стал еще холоднее, кристально чистым. Каждый вдох обжигал легкие, но освежал. Они прошли по деревянному мостику и оказались на другом берегу, где начиналась тропинка, ведущая вверх по склону.

Шли молча, но это молчание не было неловким. Оно было наполнено звуками леса: шелестом сосен, щебетом невидимых птиц, журчанием воды. Маомао шла рядом с ним, и ее мысли были странно спокойными. Страхи о будущем, о беременности, о том, что ждет их по возвращении, отступили на второй план. Существовал только этот момент: холодный воздух, теплая рука, иногда касающаяся ее локтя, чтобы помочь преодолеть камень, и его спокойное присутствие рядом.

Он первым нарушил тишину.

— Когда я был подростком, отец привозил меня сюда иногда. Ненадолго. Чтобы «прочувствовать землю», как он говорил. Чтобы помнить, что за стенами дворца существует другая жизнь.

— И ты чувствовал? — спросила Маомао.

Он задумался.

— Тогда нет. Для меня это было просто еще одним местом, где нужно вести себя соответствующим образом. Где даже наедине с природой ты все равно императорский сын. А сейчас... сейчас я чувствую. Воздух. Тишину. Покой.

Он остановился и посмотрел на нее.

— И я чувствую, что ты здесь. И это делает это место... настоящим.

Маомао посмотрела на него, и в сумерках его лицо казалось менее резким, более открытым. Она не знала, что сказать. Слова благодарности казались слишком мелкими, а признания в ответ — все еще слишком пугающими. Вместо этого она просто кивнула и продолжила идти.

Они вышли на небольшую поляну, с которой открывался захватывающий вид на всю долину внизу. Последние лучи солнца цеплялись за самые высокие пики, окрашивая снежные шапки в кроваво-красный цвет. Внизу уже сгущались синие сумерки, и в деревнях зажигались первые огоньки, похожие на рассыпанные драгоценности.

— Красиво, — прошептала Маомао, и это было банально, но другого слова не находилось.

— Да, — согласился Ка Дзуйгецу, но смотрел не на долину, а на нее. На то, как ветер играет ее темными волосами, на профиль, освещенный закатным светом, на выражение легкого изумления на ее лице, которое она так редко позволяла себе показывать.

Она почувствовала его взгляд и обернулась. Их глаза встретились. И снова между ними пробежала та самая искра, что была в карете. Но сейчас не было стен, не было бегства. Были только они, горы и закат.

Ка Дзуйгецу медленно поднял руку и провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. Его прикосновение было холодным от горного воздуха, но от него по ее коже разлилось тепло.

— Ты замерзла, — сказал он тихо. — Нам стоит вернуться.

Маомао кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она действительно начала дрожать, но не только от холода.

Они пошли обратно тем же путем, но теперь он шел рядом так близко, что их плечи иногда соприкасались. Темнота сгущалась быстро, как это бывает в горах. Когда они подошли к дому, в окнах уже горел теплый, приветливый свет от камина и нескольких масляных ламп, которые, должно быть, зажег Гаошунь.

Войдя внутрь, Маомао почувствовала, как уютное тепло окутывает ее, прогоняя холод. Ка Дзуйгецу затворил дверь и подошел к камину, чтобы подбросить поленьев. Огонь весело затрещал, отбрасывая на стены танцующие тени.

— Я приготовлю чай, — сказала Маомао, чтобы занять себя, чтобы отогнать внезапно нахлынувшую неловкость. Что теперь? Что будет, когда наступит ночь?

— Давай, — он сел в кресло у камина, снял свой темно-синий халат, остался в простой рубашке и штанах. Он выглядел усталым, но спокойным, как человек, наконец-то нашедший место, где можно быть собой.

Маомао занялась чаем, используя травы, которые нашла на кухонной полке — мяту, немного сушеных ягод шиповника. Ее руки действовали автоматически, в то время как мысли кружились, как осенние листья. Он там, в нескольких шагах. Он смотрит на огонь. Он ждет. А я... что я хочу?

Она знала ответ. Она хотела его. Не как императора, не как повелителя, а как того человека, который мыл с ней посуду, рассказывал о детстве, смотрел на нее так, будто она — самое драгоценное, что у него есть. Она хотела того тепла, той близости, что была в поцелуе. Но страх все еще был там, глубоко внутри, как старый шрам, который ноет при перемене погоды. Страх перед болью, перед потерей контроля, перед тем, чтобы снова стать уязвимой.

Она принесла два чайника и поставила один рядом с ним на маленький столик.

— Спасибо, — он взял чашку, его пальцы коснулись ее пальцев. — Садись. Отдохни.

Маомао села в соседнее кресло, свернувшись калачиком и обхватив чашку руками, чтобы согреть их. Они сидели так некоторое время, слушая, как трещит огонь и воет ветер в трубе.

— Маомао, — тихо сказал Ка Дзуйгецу. — О чем ты думаешь?

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с дымом от камина и ароматом мятного чая. Маомао смотрела на языки пламени, отражавшиеся в ее темной чашке. Она думала о многом. О том, как странно и правильно чувствовать его взгляд на себе. О том, как ее тело, обычно такое послушное и контролируемое, сейчас было наполнено противоречивыми сигналами — желанием и страхом, теплом и дрожью. О той маленькой, растущей тайне внутри нее, которая с каждым днем становилась все реальнее.

Но сказала она другое.

— Думаю о том, что у этого чая неправильная пропорция мяты к шиповнику. Слишком много мяты, он перебивает тонкие ноты ягод. И вода была недостаточно горячей для правильной экстракции.

Ка Дзуйгецу тихо рассмеялся. Звук был низким, теплым, как мех.

— Всегда ученый. Даже в горах, в сотнях ли от дворца. — Он сделал глоток из своей чашки. — Мне нравится. Он бодрит. Как удар током, но приятный.

— Ты описываешь действие мятного масла на рецепторы, — сухо заметила Маомао, но уголки ее губ дрогнули. — А не вкус чая.

— Для меня это одно и то же. Эффект — часть вкуса. Как и компания, в которой его пьешь.

Он откинулся в кресле, и тень от спинки частично скрыла его лицо, оставив в свете огня только сильные руки, обхватившие чашку, и линию скулы.

— Знаешь, — начал он снова, и его голос стал задумчивым, — когда я впервые увидел тебя... ты была покрыта пылью и чем-то зеленым. И смотрела на меня не как на заведующего внутреннего двора, а как на помеху. Как на нежелательное вторжение в твое священное пространство.

Маомао вспомнила тот день. Она действительно считала его помехой. Еще одним высокомерным дворянином, который пришел потревожить ее.

— Ты и был помехой, — сказала она, но без прежней колкости. — Ты вычислил меня, а после сделали довольно важной персоной. Служанокой одной из старших наложниц.

— Это была моя обязанность, — признался он, и в его тоне прозвучала почти детская обида, которая заставила ее улыбнуться.

— Да? Я потом же разгребала все эти проблемы, — сказала она немного с ухмылкой , но эта ухмылка была с добрым умыслом, - а хотя хотела жить спокойно. Без забот прослужить свой срок, а после тихо уйти.

Он снова рассмеялся, и на этот раз смех был громче, искреннее.

— Боже, как же я скучал по этому. По твоей... прямоте. Во дворце все говорят кругами, намеками, полутонами. А ты... ты просто режешь правду, как скальпелем. Без церемоний.

— Правда обычно проще и эффективнее лести, — пожала плечами Маомао. — И менее токсична в долгосрочной перспективе. Хотя и не всегда приятна на вкус.

— Как этот чай, — кивнул Ка Дзуйгецу, делая еще один глоток. — Но я предпочитаю его любой сладкой придворной болтовне.

Они снова замолчали, но тишина была насыщенной, наполненной невысказанным. Маомао чувствовала, как напряжение между ними нарастает, но это было не то напряжение страха или неловкости. Это было ожидание. Предвкушение. Как перед грозой, когда воздух становится густым и заряженным.

— Маомао, — снова произнес он, и на этот раз его голос был тише, серьезнее. — Ты... ты не боишься? Здесь. Со мной. После всего...

Он не договорил, но она поняла. После того насилия. После месяцев обмана с усыпляющими снадобьями. После той ночи, когда он, ослепленный яростью и болью, взял то, что она не была готова дать.

Она долго смотрела на огонь, собираясь с мыслями. Страх был. Он всегда будет частью ее, как шрам. Но...

— Я боюсь, — сказала она наконец, честно, глядя прямо на него. Ее глаза в свете пламени казались темными, глубокими озерами. — Но не так, как раньше. Раньше я боялась тебя. Теперь... теперь я боюсь самой себя. Того, что могу чувствовать. Того, что эти чувства могут сделать.

Ка Дзуйгецу замер, его пальцы сжали чашку так сильно, что костяшки побелели.

— Я никогда больше не причиню тебе боли, Маомао. Клянусь всем, что у меня есть. Ты... ты можешь доверять мне в этом.

— Я знаю, — выдохнула она, и сама удивилась тому, что говорит правду. Она действительно верила ему. Видела это в его глазах, в его действиях все эти месяцы после того ужасного инцидента. Он сдерживал свое слово. Он давал ей пространство. Он ждал. — Но дело не только в этом. Дело в... в потере контроля. Я привыкла все контролировать. Свои эмоции, свои реакции, свою жизнь. А с тобой... с тобой этот контроль тает. И это пугает.

Он медленно поставил чашку на стол и встал. Он не подошел к ней, а просто стоял у камина, его высокая фигура отбрасывала на стену огромную, колеблющуюся тень.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — Потому что я чувствую то же самое. Всю жизнь меня учили контролировать все: каждое слово, каждый жест, каждую мысль. Быть императором — значит быть совершенным механизмом. А с тобой... с тобой я просто человек. Со всеми своими недостатками, страхами, глупыми желаниями. И это тоже пугает. Но... это также единственное, что имеет для меня настоящий смысл.

Маомао смотрела на него, и в ее груди что-то перевернулось. Он был так уязвим в этот момент, так далек от всемогущего правителя. И в этой уязвимости была сила, которая притягивала ее сильнее любой власти.

Она тоже встала. Ее ноги были немного ватными, но она сделала шаг к нему. Потом еще один. Они стояли теперь лицом к лицу, разделенные лишь полуметром пространства, наполненного трепетом и теплом от огня.

— Я не знаю, как это делать, — призналась она шепотом. — Быть... близкой с кем-то. Я всегда была одна. И мне это нравилось.

— Мне тоже, — ответил он, не отводя от нее глаз. — Пока не встретил тебя.

Он протянул руку, не чтобы прикоснуться, а просто ладонью вверх, предлагая выбор. Старый жест доверия, идущий из глубины веков. Моя рука открыта. Решение за тобой.

Маомао посмотрела на его руку — сильную, с длинными пальцами, со шрамом на тыльной стороне ладони, о котором она никогда не спрашивала. Потом она посмотрела на его лицо. На темные глаза, в которых отражалось пламя и ее собственное отражение. На губы, которые только что улыбались, а сейчас были слегка приоткрыты. На ту тень неуверенности, что пряталась в уголках его рта.

Она положила свою руку в его.

Его пальцы сомкнулись вокруг ее ладони нежно, но твердо. Он не потянул ее к себе, просто держал, давая ей привыкнуть к ощущению.

— Твои руки холодные, — заметил он.

— У меня всегда холодные руки, — ответила она. — Плохое кровообращение. Или, может, слишком много времени провожу с холодными склянками.

— Я согрею их, — пообещал он, и медленно, давая ей время отпрянуть, поднес ее руку к своим губам. Он не поцеловал ее, просто подышал на ее пальцы теплым дыханием, а потом прижал ее ладонь к своей щеке. Его кожа была горячей от близости к огню.

Маомао почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь. Это было так интимно, так просто и так невероятно. Она позволила ему, чувствуя, как тепло от его кожи проникает в ее холодные пальцы, разливается по руке, поднимается выше.

— Ка Дзуйгецу... — прошептала она, и это было первый раз, когда она назвала его так вслух, не как императора, а просто по имени.

Он вздрогнул, как от удара, и его глаза потемнели. Он отпустил ее руку, но только для того, чтобы обеими ладонями коснуться ее лица. Его прикосновение было бережным, почти благоговейным.

— Еще раз, — попросил он хрипло. — Назови меня еще раз.

— Ка Дзуйгецу, — повторила она, и на этот раз ее голос был увереннее. Имя, которое она так долго держала в тайнике своего сердца, наконец вырвалось наружу.

Он закрыл глаза на секунду, как будто этот звук был для него физической болью и наслаждением одновременно. Потом открыл их, и в темной глубине его взгляда бушевал шторм.

— Маомао, — прошептал он в ответ, и наклонился.

Этот поцелуй был не таким, как в карете. Тот был страстным, неожиданным, взрывом чувств, долго сдерживаемых. Этот был медленным, осознанным, полным благоговения. Его губы коснулись ее губ с такой нежностью, что у нее перехватило дыхание. Он не торопился, исследуя каждую линию ее рта, как будто хотел запомнить навсегда.

Маомао ответила ему, положив руки ему на плечи. Его мышцы были напряжены под тонкой тканью рубашки, но его поцелуй оставался мягким, почти молящим. Она чувствовала вкус чая на его губах, смешанный с чем-то, что было уникально его, — терпким, теплым, мужским.

Он оторвался, чтобы перевести дыхание, его лоб снова прижался к ее лбу.

— Ты уверена? — снова спросил он, и в его голосе была такая уязвимость, что сердце Маомао сжалось. — Мы можем остановиться. Сейчас. И это будет нормально. Я буду ждать столько, сколько нужно.

Маомао посмотрела в его глаза и увидела в них не только желание, но и страх — страх причинить боль, страх потерять ее, страх сделать что-то не так. И этот страх, исходящий от самого могущественного человека в империи, растопил последние льдинки в ее душе.

Она не ответила словами. Вместо этого она сама потянулась к нему и поцеловала его. Более уверенно, чем раньше. Ее руки скользнули с его плеч на шею, пальцы вплелись в волосы у его затылка.

Этот поцелуй стал искрой, упавшей в бочку с порохом. Ка Дзуйгецу вздохнул, и его сдержанность рухнула. Его руки обхватили ее талию, прижали к себе так близко, что она почувствовала каждый мускул его тела, каждое биение его сердца, совпадающее с ритмом ее собственного. Его поцелуй стал глубже, страстнее, но даже в этой страсти была нежность, осторожность, постоянная проверка — все ли в порядке, не отстраняется ли она.

Маомао ответила ему со всей пылкостью, на которую была способна. Она забыла о страхе, о прошлом, о будущем. Существовал только он — его губы, его руки, его тело, его дыхание, смешанное с ее дыханием. Она чувствовала, как что-то внутри нее раскрывается, как бутон, который ждал этого момента целую вечность.

Он оторвался от ее губ, чтобы поцеловать ее щеку, линию челюсти, шею. Его губы были горячими, а дыхание — прерывистым.

— Маомао... — он прошептал ее имя в кожу у ее уха, и от этого звука по ее телу пробежали мурашки. — Моя Маомао...

Она откинула голову назад, давая ему больший доступ, и ее пальцы впились в его плечи. Мир сузился до ощущений: его губ на ее коже, его рук, скользящих по ее спине, тепла от камина, смешанного с жаром, разливающимся по ее жилам.

— Ка Дзуйгецу, — выдохнула она в ответ, и это имя снова стало заклинанием, ключом, отпирающим что-то глубоко внутри них обоих.

Он поднял ее на руки — легко, как будто она ничего не весила. Маомао инстинктивно обвила его шею, прижавшись лицом к его плечу. Он понес ее через комнату, не отрывая губ от ее кожи, шепча что-то несвязное, полное любви и желания.

Он вошел в спальню и осторожно опустил ее на край большой кровати. В комнате было прохладно, но не холодно — Гаошунь, предусмотрительный как всегда, растопил и этот камин. Мягкий свет от огня играл на стенах, создавая танцующие тени.

Ка Дзуйгецу встал перед ней на колени, его руки лежали на ее бедрах, а глаза смотрели на нее с таким обожанием, что у нее перехватило дыхание.

— Ты прекрасна, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли лести, только чистая, необработанная правда. — Ты самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видел.

Маомао, обычно такая уверенная в себе, почувствовала прилив стыдливой теплоты. Она опустила глаза, но он мягко коснулся ее подбородка и заставил посмотреть на себя.

— Не прячься. Пожалуйста. Позволь мне видеть тебя.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее пальцы дрожали, когда она подняла их, чтобы расстегнуть застежки на его рубашке. Он помог ей, сбросив ткань на пол. Его торс был сильным, мускулистым, со шрамами, о которых она тоже никогда не спрашивала — следы тренировок, может быть, или что-то более серьезное. Она коснулась одного из них — длинного, тонкого, идущего по ребрам.

— Это было давно, — тихо сказал он, следя за ее пальцами. — Неважно.

— Все шрамы важны, — возразила она, и ее голос был хриплым. — Они рассказывают историю.

— Тогда моя история начинается с тебя, — ответил он, и его руки поднялись, чтобы снять с нее накидку, а потом медленно, давая ей время остановить его, начали расстегивать ее платье.

Маомао замерла, чувствуя, как холодный воздух касается ее кожи, но тут же его руки и губы согревали.

Маомао замерла, чувствуя, как холодный воздух касается ее кожи, но тут же его руки и губы согревали каждое новое открытое место. Его прикосновения были нежными, почти благоговейными, как будто он разворачивал самый драгоценный свиток в мире. Когда платье упало на пол мягким шелковым шепотом, она осталась в простом льняном исподнем — скромном, практичном, таком, какое носила всегда, даже будучи наложницей. Никаких соблазнительных кружев, только чистая ткань и линии ее тела под ней.

Ка Дзуйгецу отодвинулся на сантиметр, чтобы посмотреть на нее. Его глаза, темные и горящие в свете камина, скользили по ее плечам, изгибу шеи, линии ключиц, скрытой тканью. В его взгляде не было жадности, только восхищение, смешанное с такой нежностью, что у Маомао перехватило дыхание.

— Ты... — он начал, но слова, видимо, показались ему недостаточными. Он просто покачал головой, и легкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы. — Ты совершенна.

Маомао почувствовала, как жар разливается по ее щекам. Она не была привычна к таким комплиментам. Ее красота всегда была для нее инструментом, помехой или просто фактом, не стоящим внимания. Но в его устах это звучало как открытие вселенной.

— Я обычная, — пробормотала она, отводя взгляд к пляшущим теням на стене.

— Нет, — он мягко взял ее за подбородок и вернул ее взгляд к себе. — Ты — Маомао. И для меня это значит больше, чем любое «совершенство» из придворных поэм.

Он наклонился и снова поцеловал ее, на этот раз еще медленнее, глубже, как будто вкушая каждый момент. Его руки скользнули по ее бокам, ладони легли на ее ребра, большие пальцы провели по нижнему краю ее грудной клетки. Маомао вздохнула в его рот, ее собственные руки поднялись, чтобы обнять его за шею, пальцы вплелись в его темные волосы.

Желание, горячее и настойчивое, пульсировало в воздухе между ними. Маомао чувствовала его в каждом прикосновении, в каждом прерывистом вздохе, в том, как его тело напряглось, прижимаясь к ней. И она отвечала на это желание своим собственным — неистовым, пугающим в своей силе. Ее разум, обычно такой ясный и контролирующий, тонул в море ощущений: его кожа под ее пальцами, его губы на ее губах, его вес, мягко прижимающий ее к матрасу.

Он оторвался от ее губ, чтобы поцеловать ее шею, ключицу, спуститься ниже, к тому месту, где начиналась ткань ее исподнего. Его дыхание было горячим сквозь тонкий лен. Маомао зажмурилась, ее пальцы впились в его плечи. Она хотела этого. Боже, как она хотела. Хотела забыть все, раствориться в этом моменте, в этом человеке.

Но именно в этот момент, когда его губы коснулись кожи у края ткани, а его рука скользнула по ее бедру, притягивая ее еще ближе, в ее сознании, как холодная струя воды, всплыло знание. Знание, которое она отчаянно пыталась игнорировать все эти дни.

Ты беременна.

Мысль была тихой, но ясной, как удар колокола в тишине. Ты беременна. И на ранних сроках... это может быть опасно. Риск кровотечения, выкидыша...

Ее тело напряглось — не от отвращения или страха перед ним, а от внезапного, леденящего страха за то, что росло внутри нее. За их ребенка. О котором он не знал.

Ка Дзуйгецу почувствовал это напряжение. Он мгновенно замер, его губы все еще касались ее кожи, а рука лежала на ее бедре. Потом он медленно, очень медленно отодвинулся, поднялся на локти, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Маомао? — его голос был хриплым от желания, но в нем уже звучала тревога. — Что случилось? Я... я сделал что-то не так?

Она открыла глаза. Его лицо было так близко, его глаза, полные смятения и беспокойства, смотрели на нее, искали ответ. Он был готов отступить в любой момент. Все, что ей нужно было сделать, — это сказать слово.

И она поняла, что не может. Не может сказать ему правду. Не сейчас. Не когда они только нашли этот хрупкий мост друг к другу. Не когда он смотрел на нее так, будто она — весь его мир. Признание в беременности, особенно после того, как он сам отбросил эту возможность, будет как удар ножом. Это разрушит все. Вызовет вопросы, на которые у нее нет ответов. Заставит его думать, что она снова что-то скрывает, манипулирует.

Но она также не могла позволить этому случиться. Не могла рисковать. Даже если шанс был небольшим. Даже если...

— Нет, — выдохнула она, и ее голос прозвучал странно хрипло. — Ты не сделал ничего не так. Просто... просто я...

Она искала слова, любое объяснение, кроме правды. Ее ум, обычно быстрый и изворотливый, сейчас казался пустым.

— Я устала, — наконец выдавила она, и это была отчасти правда. Дорога, эмоции, все это выматывало. — И... и мне нужно время. Не так быстро. Пожалуйста.

Она увидела, как в его глазах мелькнула боль — быстрая, как вспышка молнии, но тут же погасшая, замененная пониманием и... виной? Да, виной. Он подумал, что напугал ее, что слишком далеко зашел.

— Прости, — прошептал он, отодвигаясь от нее полностью и садясь на край кровати. Он провел рукой по лицу, и его плечи слегка сгорбились. — Я... я не хотел давить. Я просто... я потерял голову. Прости.

Его раскаяние было таким искренним, таким глубоким, что у Маомао сжалось сердце. Она села, натягивая на плечи одеяло, которое лежало сложенным в ногах кровати.

— Тебе не за что извиняться, — сказала она тихо, глядя на его спину. Сильные мышцы, напряженные сейчас от сдерживаемых эмоций. — Это я... я не готова. До конца. И я не знаю, когда буду. Если вообще буду.

Он обернулся, и его лицо в полумраке было серьезным, но не сердитым.

— Это не имеет значения, — сказал он твердо. — Ты устанавливаешь правила. Всегда. Я буду ждать. Даже если это займет всю жизнь. Ты... ты уже дала мне больше, чем я смел надеяться.

Он встал и потянулся за своей рубашкой, лежавшей на полу. Маомао наблюдала, как он натягивает ее, и почувствовала странный приступ паники при мысли, что он уйдет, что эта близость, этот момент, оборвется на такой ноте.

— Останься, — вырвалось у нее, прежде чем она успела подумать.

Он замер, застегивая рубашку.

— Что?

— Останься, — повторила она, уже увереннее. Она откинула одеяло с одной стороны кровати. — Спи здесь. Просто... спи. Ничего больше. Если хочешь.

Он смотрел на нее, и в его глазах боролись надежда и осторожность.

— Ты уверена?

— Да, — сказала Маомао, и на этот раз это была чистая правда. Она не хотела, чтобы он уходил. Хотела чувствовать его рядом, даже если больше ничего не будет. Хотела этой простой близости — разделить постель, сон, ночь. — Кровать большая. И... и мне будет спокойнее, если ты будешь рядом.

Последние слова она добавила тише, почти стыдливо. Признаться в том, что его присутствие приносит покой, было для нее почти так же сложно, как признаться в любви.

Ка Дзуйгецу медленно кивнул. Он дошел до другой стороны кровати, снял сапоги и штаны, оставшись в простых льняных брюках, и лег, стараясь держаться как можно дальше от нее, у самого края.

Маомао легла на спину, глядя в темноту потолка. В комнате было тихо, только потрескивание дров в камине да их собственное дыхание. Прошло несколько минут.

— Ты не упадешь? — наконец спросила она, глядя на его фигуру, готовую в любой момент скатиться с кровати.

Он тихо рассмеялся.

— Постараюсь не упасть. Хотя с моими навыками акробатики это может быть сложно.

— Подвинься, — сказала она, не глядя на него. — Здесь достаточно места.

Он послушно подвинулся на несколько дюймов, но все еще оставлял между ними расстояние, в которое можно было бы положить еще одного человека.

Маомао вздохнула, повернулась на бок лицом к нему и протянула руку. Она коснулась его плеча через ткань рубашки.

— Ближе, — приказала она, и в ее голосе прозвучала знакомая ему властная нота, та самая, что он слышал в лаборатории, когда она требовала точности в измерениях.

Ка Дзуйгецу повернулся к ней. В полумраке его глаза были двумя темными пятнами, внимательно наблюдающими за ней. Он медленно подвинулся, сократив расстояние между ними до нескольких сантиметров.

— Так лучше? — спросил он шепотом.

— Лучше, — подтвердила Маомао. Ее рука все еще лежала на его плече. Она чувствовала тепло его тела сквозь ткань, ритм его дыхания. — Теперь спи.

— Приказ моей любимой женщины? — в его голосе прозвучала легкая улыбка.

— Именно так. И не вздумай его нарушать.

Он снова тихо рассмеялся, и звук был теплым, уютным в темноте. Он накрыл ее руку на своем плече своей собственной ладонью, сжал ее пальцы.

— Спокойной ночи, Маомао.

— Спокойной ночи, Ка Дзуйгецу.

Она закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание выравнивается, как его тело постепенно расслабляется рядом. Его рука все еще держала ее руку. Это было странно. Неловко. И в то же время невероятно правильно.

Она лежала и слушала, как он засыпает. Его дыхание стало глубже, ровнее. Его пальцы ослабили хватку, но не отпустили ее руку. Маомао открыла глаза и в темноте разглядывала очертания его лица — прямой нос, сильный подбородок, губы, слегка приоткрытые во сне.

Я люблю тебя, — подумала она, и мысль была настолько ясной, настолько неоспоримой, что у нее перехватило дыхание. Она любила его. Этого сложного, властного, уязвимого, нежного человека. Любила его ум, его упрямство, его смех, его руки, его взгляд. Любила даже его недостатки, его прошлые ошибки, потому что они сделали его тем, кто он есть.

И она носила его ребенка. Их ребенка. Тайну, которая сейчас лежала между ними, как невидимая стена.

Что она будет делать? Сказать ему? Когда? Как? Он будет счастлив? Разозлится? Подумает, что она снова его обманывала?

Ее мысли кружились, как осенние листья в вихре. Но под их шум, под тревогу и страх, пробивалось странное, тихое чувство покоя. Он был здесь. С ней. И он ждал. Он давал ей время. И, возможно, этого времени ей хватит, чтобы найти правильные слова. Чтобы найти способ сказать ему правду так, чтобы это не разрушило все, что они только что построили.

Она медленно, стараясь не разбудить его, повернулась на другой бок, спиной к нему. Но почти сразу же почувствовала, как его рука, все еще держащая ее руку, потянула ее назад. Он во сне обвил ее руку своей и притянул ее к себе, так что ее спина оказалась прижата к его груди. Его другая рука легла на ее талию, нежно, защищающе.

Маомао замерла, ее сердце бешено заколотилось. Но он не просыпался. Он просто притянул ее ближе, как будто и во сне искал ее близости. Его дыхание было теплым у нее в волосах.

И постепенно, чувствуя его тепло вокруг себя, слушая его ровное дыхание, Маомао почувствовала, как напряжение покидает ее тело. Ее мысли замедлились, стали менее острыми. Впервые за многие дни, может быть, недели, она почувствовала себя... в безопасности. Защищенной.

Она положила свою свободную руку поверх его руки на своей талии. Его пальцы сжались в ответ, даже во сне.

И так, в объятиях человека, который был и ее тюремщиком, и ее спасением, ее страхом, и ее единственной надеждой, Маомао наконец уснула — глубоким, безмятежным сном, не омраченным кошмарами.

***

За окном медленно светало. Первые лучи солнца, еще слабые, робкие, пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на полу длинные золотые полосы. В камине догорали последние угольки, издавая тихое потрескивание.

Ка Дзуйгецу проснулся первым. Он всегда просыпался рано — привычка, выработанная годами работы, когда каждый день начинался с докладов и совещаний на рассвете. Сначала он не понял, где находится. Потом ощутил тепло и мягкость в своих объятиях, запах — трав, кожи и чего-то неуловимого, что было чистой Маомао.

Он замер, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Его рука все еще лежала на ее талии, его тело было изогнуто вокруг ее спины, как будто защищая ее от всего мира. Он чувствовал ритм ее дыхания, нежный подъем и опускание ее ребер под его ладонью.

Он закрыл глаза, впитывая этот момент. Такого у него никогда не было. Никогда он не просыпался рядом с кем-то, кого действительно хотел бы видеть рядом. Никогда не чувствовал такого глубокого, животного удовлетворения просто от того, что держит кого-то во сне. Это было... мирно. Цельно. Как будто какая-то часть его, о которой он даже не подозревал, наконец встала на место.

Он осторожно приподнялся на локте, чтобы посмотреть на нее. Маомао спала лицом от него, ее темные волосы рассыпались по подушке, несколько прядей прилипли к ее щеке.

Он осторожно приподнялся на локте, чтобы посмотреть на нее. Маомао спала лицом от него, ее темные волосы рассыпались по подушке, несколько прядей прилипли к ее щеке. Ее лицо в рассветных лучах было безмятежным, лишенным обычной настороженности или ироничной складки у губ. Она выглядела моложе, уязвимее. И невероятно красивой.

Ка Дзуйгецу сдержал желание коснуться ее, провести пальцем по линии щеки, убрать волосы. Он не хотел будить ее. Пусть спит. Пусть отдыхает. Вместо этого он просто лежал и смотрел, как солнечный свет медленно ползет по комнате, освещая пылинки, танцующие в воздухе, и ее расслабленное лицо.

Он думал о вчерашнем вечере. О том, как она остановила его. О той боли и вине, что пронзили его, когда он подумал, что напугал ее, зашел слишком далеко. Но потом она попросила его остаться. Просто лечь рядом. И это... это было чудом. Большим чудом, чем любая страсть.

Он знал, что она не сказала всей правды. В ее глазах, когда она остановила его, был не просто страх или неготовность. Было что-то еще — расчет, быстрое взвешивание рисков, что-то знакомое по ее работе в лаборатории. Но он решил не давить. Она дала ему больше, чем он смел надеяться. Он будет ждать. Сколько потребуется.

Маомао пошевелилась во сне, тихо вздохнула и повернулась к нему. Ее лицо теперь было обращено к нему, губы слегка приоткрыты. Ка Дзуйгецу замер, боясь дышать. Но она не проснулась. Ее рука, лежавшая между ними, непроизвольно потянулась вперед и легла ему на грудь, ладонью вниз, прямо над сердцем.

Он почувствовал, как что-то в его груди сжимается от нежности, почти болезненной в своей интенсивности. Его собственная рука поднялась и накрыла ее руку, прижав ее к себе. Ее пальцы были холодными, как всегда. Он согревал их своим теплом.

Так они лежали еще некоторое время, пока солнце не поднялось выше и комната не наполнилась ярким утренним светом. Маомао наконец зашевелилась по-настоящему. Ее веки дрогнули, потом медленно поднялись. Сначала ее взгляд был мутным, неосознающим. Потом она сфокусировалась на его лице, на его глазах, смотрящих на нее.

Она не отпрянула. Не выдернула руку. Она просто смотрела на него, и в ее темных глазах, еще влажных от сна, медленно проступало осознание — где она, кто он, и что они лежат в одной постели, ее рука на его груди, его рука поверх ее.

— Доброе утро, — тихо сказал Ка Дзуйгецу, и его голос был хриплым от сна и невысказанных эмоций.

Маомао молчала секунду, потом кивнула.

— Доброе утро.

Она попыталась отодвинуться, но его рука мягко удержала ее.

— Не уходи. Еще рано.

— Ты же всегда встаешь на рассвете, — заметила она, но не настаивала, позволяя своей руке остаться под его ладонью.

— Сегодня — исключение. Сегодня у меня есть причина оставаться в постели.

Он улыбнулся, и эта улыбка была такой открытой, такой счастливой, что Маомао почувствовала, как что-то в ее груди тает. Она опустила глаза, изучая узор на простыне.

— Ты... хорошо спал? — спросила она, и вопрос прозвучал неловко, как будто она не знала, что еще сказать в такой ситуации.

— Лучше, чем когда-либо, — ответил он искренне. — А ты?

— Да, — она кивнула. И это была правда. Она не помнила, когда последний раз спала так глубоко и без сновидений. — Ты... ты не упал с кровати.

Он тихо рассмеялся.

— Благодаря твоему приказу. Я бы не осмелился ослушаться.

Они лежали в тишине, слушая, как за окном просыпается лес: щебет птиц, шорох ветра в соснах, далекий звук ручья. Это была другая тишина, не такая, как ночью. Она была наполнена обещанием дня, света, возможностей.

— Ка Дзуйгецу, — наконец сказала Маомао, все еще не глядя на него. — О том, что было вчера... я...

— Тебе не нужно объяснять, — мягко прервал он ее. — Никогда не чувствуй, что ты должна мне объяснения. Ты сказала «стоп». Этого достаточно. Всегда будет достаточно.

Она подняла на него глаза, и в ее взгляде была смесь благодарности и чего-то еще — может быть, вины за то, что не сказала всей правды.

— Но я хочу объяснить, — сказала она упрямо. — Не полностью. Не сейчас. Но... я хочу, чтобы ты знал, что это не из-за тебя. Не потому что ты сделал что-то не так. И не потому что я... не хочу тебя.

Последние слова она выдохнула почти шепотом, и ее щеки покраснели. Ка Дзуйгецу почувствовал, как его сердце делает странный прыжок в груди.

— Маомао...

— Я хочу тебя, — сказала она прямо, глядя ему в глаза, и в ее взгляде была та же решимость, что и когда она спорила с ним о свойствах яда. — Это пугает меня. Насколько сильно я хочу. Но есть... обстоятельства. Которые я пока не могу объяснить. И которые заставляют меня быть осторожной. Ради... ради нас обоих.

Она выбирала слова с такой тщательностью, как будто шла по тонкому льду. Ка Дзуйгецу слушал, и его ум, привыкший анализировать скрытые смыслы и интриги, работал на полную мощность. «Обстоятельства». «Осторожность». «Ради нас обоих». Что это могло значить? Болезнь? Какое-то последствие тех усыпляющих снадобьев, что она использовала? Или что-то еще?

Но он видел, как тяжело ей дается этот разговор. Видел напряжение в ее плечах, дрожь в ее руке под его ладонью. И он решил не давить. Не заставлять ее говорить то, к чему она не готова.

— Хорошо, — сказал он просто, сжимая ее пальцы. — Когда будешь готова рассказать — я буду здесь. А пока... а пока у нас есть это. — Он жестом показал на комнату, на кровать, на себя. — И для меня этого более чем достаточно.

Маомао смотрела на него, и в ее глазах появилась влага. Она быстро моргнула, отгоняя слезы.

— Ты... слишком хорош для меня, — прошептала она, и это была самая уязвимая вещь, которую она когда-либо говорила ему.

— Нет, — возразил он, и его голос стал твердым, почти суровым. — Никогда так не думай. Ты — именно то, что мне нужно. Со всеми твоими «обстоятельствами», твоей осторожностью, твоими колючками. Все это — часть тебя. И я люблю каждую часть.

Он сказал это. Просто и прямо. «Я люблю». Не «обожаю», как в карете, а «люблю». Более зрелое, более глубокое чувство.

Маомао замерла, ее глаза расширились. Она открыла рот, но не смогла издать ни звука. Любовь. Он любил ее. И она... она любила его. Но сказать это вслух было все еще невозможно. Слишком страшно. Слишком окончательно.

Вместо слов она сделала то, что казалось единственно правильным в этот момент. Она приподнялась и поцеловала его. Не страстно, как вчера, а мягко, нежно, благодарно. Ее губы коснулись его губ, задержались на секунду, потом оторвались.

— Спасибо, — прошептала она ему в губы.

— Не благодари, — ответил он, и его руки обняли ее, притянули ближе, но без страсти, просто для близости. — Никогда не благодари за любовь. Это не одолжение. Это... это как дыхание. Просто есть.

Они лежали так еще некоторое время, пока солнце не начало припекать и в комнате не стало слишком тепло. Наконец Маомао вздохнула и села.

— Мне нужно встать. И... проверить ту комнату для лаборатории. Убедиться, что Гаошунь не перепутал все мои склянки.

Ка Дзуйгецу улыбнулся и отпустил ее.

— Иди. Я тоже встану. Думаю, нас ждет завтрак. Гаошунь, наверное, уже приготовил что-нибудь несъедобно-полезное.

Маомао фыркнула, вставая с кровати и натягивая свой халат. Она чувствовала себя странно — одновременно уязвимой и сильной, испуганной и счастливой. И все это из-за человека, который сейчас лежал в их постели и смотрел на нее с такой нежностью, что у нее снова закружилась голова.

Она быстро вышла из спальни, чтобы скрыть свое смятение.

***

Завтрак действительно был готов. Гаошунь, как выяснилось, был не только преданным слугой, но и вполне сносным поваром, когда это требовалось. На столе в главной комнате дымилась каша с орехами и сушеными ягодами, стоял кувшин с парным молоком (откуда оно взялось в горах, Маомао предпочла не думать) и тарелка с лепешками.

Сам Гаошунь отсутствовал — видимо, давая им уединение. Ка Дзуйгецу уже сидел за столом, одетый в простые штаны и рубашку, его волосы были собраны в небрежный узел. Он выглядел отдохнувшим и... счастливым. По-настоящему счастливым. Маомао редко видела его таким.

— Садись, — сказал он, указывая на место напротив. — Пока не остыло.

Она села и попробовала кашу. Она была хороша — не слишком сладкая, с приятной текстурой.

— Гаошунь умеет готовить, — заметила она с удивлением.

— Гаошунь умеет все, что необходимо для выживания его господина в любых условиях, — ответил Ка Дзуйгецу, наливая ей молока. — Включая кулинарию, базовую медицину, слесарное дело и, я подозреваю, устранение нежелательных свидетелей. Хотя в последнем я никогда не был уверен.

Маомао подняла бровь.

— Устранять свидетелей — это не кулинария. Это требует совсем другого набора навыков.

— У Гаошуня очень разнообразный набор навыков, — загадочно сказал Ка Дзуйгецу, и в его глазах мелькнула искорка веселья. — Но не волнуйся. Он тебя одобряет. Так что ты в безопасности.

— Он... одобряет? — Маомао почувствовала странное тепло от этих слов. Одобрение каменного Гаошуня казалось чем-то вроде высшей награды.

— Да. Вчера, когда ты пошла спать, он сказал мне: «Она делает вас человеком, Ваше Величество. Это хорошо». Для Гаошуня это эквивалент поэмы в твою честь.

Маомао опустила глаза в свою тарелку, скрывая улыбку. Она ела кашу, чувствуя, как странное, теплое чувство разливается по ее груди. Быть принятой кем-то из его мира, кем-то, кто знал его с детства... это что-то значило.

После завтрака Маомао, как и планировала, отправилась исследовать комнату, предназначенную для лаборатории. Она была меньше, чем ее прежняя лаборатория во дворце, но хорошо оборудована. Прочный деревянный стол, полки с основными ингредиентами — сушеными травами, кореньями, минералами в плотно закрытых банках. Ее инструменты — весы, ступки с пестиками, перегонный куб, набор склянок — были аккуратно расставлены. Гаошунь действительно все предусмотрел.

Она провела пальцем по краю стола, чувствуя знакомое волнение. Даже здесь, в горах, вдали от дворцовых интриг, она могла работать. Могла исследовать. Это было частью ее, как дыхание.

— Ну как? — раздался голос с порога. Ка Дзуйгецу стоял в дверях, прислонившись к косяку. — Все на месте?

— Да, — кивнула Маомао, открывая одну из банок и вдыхая знакомый горьковатый запах полыни. — Все, что нужно для базовых исследований. И даже кое-что для небазовых. — Она указала на небольшую коробку с редкими грибами, которые она собирала прошлой осенью и которые, как она думала, остались во дворце.

— Я велел привезти все, что могло тебе пригодиться, — сказал он, входя в комнату. Он выглядел немного неуместно в этом пространстве, предназначенном для науки, а не для власти. — Не хотел, чтобы ты скучала.

— Я никогда не скучаю, когда у меня есть что исследовать, — ответила она, уже мысленно планируя, с чего начать. Потом она посмотрела на него. — А ты? Чем будешь заниматься? Я не думаю, что ты привез сюда документы для развлечения.

Он пожал плечами.

— Некоторые документы все же есть. Отчеты из провинций, которые нужно просмотреть. Но... не так много, как обычно. Я планирую насладиться бездельем. Почитать что-нибудь не связанное с управлением. Может, погулять. Если, конечно, моя госпожа не нуждается в ассистенте.

В его голосе прозвучала легкая надежда. Маомао улыбнулась.

В его голосе прозвучала легкая надежда. Маомао улыбнулась.

— Мой последний ассистент перепутал склянки с образцами. Я до сих пор не уверена, что простила его.

— Обещаю быть осторожным, — сказал он, поднимая руки в жесте капитуляции. — И слушать все твои приказы. Какими бы суровыми они ни были.

Маомао покачала головой, но не могла скрыть улыбку.

— Ладно. Можешь помочь. Но сначала вымой руки. И не трогай ничего, не спросив.

— Принято, капитан, — он отдал шутливый салют, и его глаза сияли весельем.

Они провели утро в лаборатории. Ка Дзуйгецу, к удивлению Маомао, оказался неплохим помощником. Он точно следовал инструкциям, был внимателен к деталям и задавал умные вопросы. Он не пытался взять на себя руководство, а просто помогал, подавая инструменты, записывая наблюдения, перемешивая смеси по ее указаниям.

Они провели утро в лаборатории. Ка Дзуйгецу, к удивлению Маомао, оказался неплохим помощником. Он точно следовал инструкциям, был внимателен к деталям и задавал умные вопросы. Он не пытался взять на себя руководство, а просто помогал, подавая инструменты, записывая наблюдения, перемешивая смеси по ее указанию. Было странно видеть императора, склонившегося над ступкой с пестиком, с серьезным выражением лица, как у ученика, стремящегося угодить учителю.

— Ты умеешь слушать, — заметила Маомао, наблюдая, как он аккуратно переливает дистиллированную воду в колбу, не пролив ни капли. — Это редкость для людей твоего... положения.

— Меня учили слушать с детства, — ответил он, не отрывая глаз от колбы. — Правда, обычно я слушал советы старейшин или доклады генералов. Но принцип тот же: если хочешь получить правильный результат, нужно точно следовать инструкциям того, кто разбирается в предмете. А в этом предмете разбираешься ты.

Он поставил колбу на подставку и посмотрел на нее. На его щеке было маленькое пятно от какого-то порошка, вероятно, когда он растирал корни. Маомао не удержалась и, взяв чистую тряпочку, протянула ему.

— У тебя здесь, — указала она на свое собственное лицо.

Он улыбнулся, взял тряпочку и вытер щеку.

— Спасибо. Я, наверное, выгляжу как ученик алхимика после первого урока.

— Ты выглядишь... старательным, — сказала Маомао, и в ее голосе прозвучала неожиданная нежность. Она быстро отвернулась, чтобы скрыть смущение, и начала сортировать только что приготовленные экстракты.

К полудню они закончили с базовыми приготовлениями. Маомао чувствовала удовлетворение — работа шла хорошо, и присутствие Ка Дзуйгецу, вопреки ее ожиданиям, не мешало, а даже помогало. Он создавал вокруг нее спокойную, сосредоточенную атмосферу, и его вопросы иногда заставляли ее взглянуть на проблему под новым углом.

— Ну что, — сказал Ка Дзуйгецу, снимая кожаный фартук, который он надел поверх своей простой одежды. — Удовлетворены прогрессом?

— Да, — кивнула Маомао, закрывая последнюю банку. — Мы подготовили основу для нескольких экспериментов. Завтра можно будет начать тесты.

— Отлично. Тогда, может, прервемся на обед? А после... я хочу кое-что тебе показать.

— Что именно? — насторожилась Маомао.

— Сюрприз, — улыбнулся он, и в его глазах мелькнула озорная искорка. — Но для этого тебе понадобится сменить одежду на что-то более практичное для верховой езды.

Маомао нахмурилась.

— Верховая езда? Я не уверена, что это хорошая идея.

— Почему? Ты умеешь ездить? Я видел, как ты управляешься с лошадьми во время наших поездок.

— Умею, — признала Маомао. — Но... — Она снова подумала о беременности. Скакать галопом точно не стоило. Но спокойная прогулка шагом? Возможно, это было безопасно. И отказ без внятного объяснения вызвал бы вопросы. — Ладно. Но только шагом. И недалеко.

— Как прикажешь, — согласился Ка Дзуйгецу, и его улыбка стала еще шире. — Я обещаю, тебе понравится.

Обед был таким же простым и вкусным, как и завтрак — густой овощной суп с дикими травами, свежий хлеб и сыр. Гаошунь снова появился ненадолго, чтобы обслужить их, и снова исчез, оставив их наедине.

После еды Маомао переоделась в простые штаны и рубашку, которые нашла в гардеробе — видимо, тоже предусмотренные Гаошунем. Одежда была немного великовата, но удобна. Она собрала волосы в тугой узел на затылке.

Когда она вышла на веранду, Ка Дзуйгецу уже ждал ее, держа под уздцы двух лошадей. Одна была его собственным вороным жеребцом — величественным, мощным животным с умными глазами. Другая — более спокойная гнедая кобыла с мягким взглядом.

— Это Лилия, — представил он кобылу. — Она спокойна, как озеро в безветренный день. Идеальна для неспешных прогулок.

Маомао подошла к кобыле, позволила ей обнюхать свою руку, потом погладила ее по шее. Лошадь фыркнула, но не отпрянула.

— Она тебя приняла, — заметил Ка Дзуйгецу с удовлетворением. — Лилия обычно недоверчива к незнакомцам.

— У меня хорошая аура, — сухо сказала Маомао, проверяя подпругу. Все было в порядке. — Или, может, она чувствует, что я знаю двадцать три способа усыпить лошадь с помощью трав, если что.

Ка Дзуйгецу рассмеялся.

— Думаю, и то, и другое. Садись.

Он помог ей взобраться в седло — его руки обхватили ее талию, подняли с такой легкостью, что у нее перехватило дыхание. На мгновение она оказалась близко к нему, чувствуя тепло его тела, запах кожи, мыла и чего-то древесного. Потом он отпустил ее, и она устроилась в седле, стараясь выглядеть уверенно.

Ка Дзуйгецу вскочил на своего жеребца одним плавным движением. Лошадь беспокойно переступила с ноги на ногу, чувствуя нетерпение всадника, но легкое движение поводьев успокоило ее.

— Готовы? — спросил он, глядя на Маомао.

Она кивнула, чувствуя странное волнение. Она не была заядлой наездницей, но чувствовала себя уверенно в седле. И было что-то освобождающее в мысли о том, чтобы уехать от дома, от лаборатории, от всех мыслей и страхов, хотя бы на время.

Они тронулись шагом, покидая поляну и углубляясь в лес. Ка Дзуйгецу ехал впереди, выбирая тропу, но постоянно оглядывался, чтобы убедиться, что она успевает. Лес вокруг них был густым, старым. Высокие сосны упирались вершинами в синее небо, их стволы были покрыты толстым слоем рыжего мха. Воздух пахл хвоей, влажной землей и цветущими где-то вдалеке альпийскими травами. Солнце пробивалось сквозь кроны, создавая на земле узор из света и тени.

Первое время они ехали молча, наслаждаясь пейзажем и ритмичным шагом лошадей. Маомао чувствовала, как напряжение последних дней постепенно покидает ее плечи. Здесь, в лесу, под шепот сосен, все проблемы казались далекими и неважными.

— Куда мы едем? — наконец спросила она, когда тропа начала подниматься в гору.

— На одно особенное место, — ответил Ка Дзуйгецу, не оборачиваясь. — Оно недалеко. Еще минут двадцать.

— Ты часто бывал здесь? В детстве?

— Да. Отец привозил меня сюда, чтобы... чтобы я научился быть одному. Он говорил, что император должен уметь находить утешение в своем собственном обществе, потому что в конечном счете он всегда будет одинок. — В его голосе прозвучала горькая нота. — Но я никогда не находил здесь утешения. Только одиночество.

Он замолчал на мгновение, потом продолжил, и его тон стал светлее.

— А теперь... теперь все иначе. Потому что я не один.

Маомао смотрела на его спину, на его прямые плечи, и чувствовала прилив той же нежности, что и утром. Этот человек, выросший в одиночестве, научившийся носить его как доспехи, теперь делился с ней своим миром. И это было одновременно и страшно, и невероятно трогательно.

Тропа становилась уже, круче. Они ехали теперь вдоль склона, слева от них была почти вертикальная стена скалы, поросшая мхом и папоротниками, справа — обрыв, с которого открывался вид на долину, раскинувшуюся далеко внизу. Маомао старалась не смотреть вниз, сосредотачиваясь на спине своей лошади и тропе перед ней.

— Все в порядке? — спросил Ка Дзуйгецу, снова обернувшись. — Не боишься высоты?

— Я боюсь глупостей, а не высоты, — ответила Маомао, но ее пальцы сжали поводья чуть сильнее. — Высота — это просто физический факт. А вот неосторожность на этой тропе — глупость.

— Мудро, — кивнул он. — Не волнуйся, Лилия знает этот путь. Она не оступится.

И действительно, кобыла шла уверенно, ее копыта находили надежные точки опоры на каменистой тропе. Через несколько минут тропа вывела их на небольшую плоскую площадку, скрытую от основного пути выступом скалы. И Маомао замерла, увидев то, что открылось ее взгляду.

Площадка была естественной смотровой площадкой. Она нависала над долиной, как балкон богов. Отсюда весь мир казался игрушечным: извилистая лента реки внизу, крошечные квадраты полей, пятна лесов, и вдали, на горизонте, синеватые вершины других гор, теряющиеся в дымке. Небо было ясным, безоблачным, такого глубокого синего цвета, который бывает только высоко в горах.

Но самое удивительное было не в виде, а в самом месте. Площадка была покрыта мягким ковром из альпийских трав и крошечных полевых цветов — белых, желтых, голубых. В центре росла одинокая, причудливо изогнутая сосна, чьи корни цеплялись за скалу, а ветви простирались над пропастью, как будто пытаясь обнять весь мир.

И откуда-то снизу, из расщелины в скалах, бил маленький источник, образуя естественный каменный бассейн, из которого вода переливалась тонким ручейком через край и исчезала в глубине.

— Боже, — выдохнула Маомао, не в силах найти другие слова.

Ка Дзуйгецу уже спешился и подошел к ней, чтобы помочь ей слезть. Его руки снова обхватили ее талию, и на этот раз, когда он опускал ее на землю, он не отпустил ее сразу, а позволил ей на мгновение прижаться к нему, пока она не нашла равновесие.

— Нравится? — спросил он тихо, его губы были совсем рядом с ее ухом.

— Это... невероятно, — прошептала она, отстраняясь, но не уходя далеко. Она подошла к краю площадки, осторожно, и посмотрела вниз. Головокружительная высота, но страх был приглушен красотой. — Как ты нашел это место?

— Случайно, — ответил он, подходя к ней и становясь рядом. Его плечо почти касалось ее плеча. — Я убежал от охраны — в очередной раз. Заблудился. И наткнулся на эту площадку. Тогда я просто сидел здесь и смотрел вниз, думая, как было бы легко шагнуть вперед и покончить со всем. Со всеми ожиданиями, со всей тяжестью короны, которая ждала меня.

Маомао резко повернулась к нему, ее глаза расширились от шока. Он смотрел не на нее, а на долину, и его лицо было серьезным, почти суровым.

— Ка Дзуйгецу...

— Но я не шагнул, — продолжил он, как будто не слыша ее. — Не потому что испугался. А потому что в тот момент увидел орла. — Он указал куда-то в небо. — Он парил там, на потоках ветра, такой свободный, такой сильный. И я подумал: если он может быть свободным в этом небе, то, может быть, и я смогу найти свою свободу. Не в смерти, а в жизни. Просто нужно найти правильные потоки.

Он наконец посмотрел на нее, и в его глазах была та же глубина, что и в пропасти перед ними.

— И я нашел. Тебя.

Маомао стояла, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова. Его признание было таким raw, таким обнаженным, что больно было слушать. Она знала, что он несет тяжесть, но никогда не думала, что она была настолько невыносимой, что он рассматривал... это.

— Я... я не знала, — наконец выдохнула она.

— Никто не знал. Даже Гаошунь. Это был мой секрет. До сегодняшнего дня. — Он взял ее руку, его пальцы сцепились с ее пальцами. — Но я хочу, чтобы ты знала. Все. Хорошее и плохое. Потому что ты... ты та, с кем я хочу делиться всем. Даже самыми темными уголками моей души.

Маомао смотрела на их соединенные руки, потом подняла глаза на его лицо. И в этот момент она поняла, что больше не может молчать. Не может держать свою тайну, когда он делится с ней такой сокровенной частью себя. Это было бы предательством. Не только его доверия, но и их... чего бы то ни было, что было между ними.

— Ка Дзуйгецу, — начала она, и ее голос дрожал. — Есть кое-что, что я должна тебе сказать. Что-то важное.

Он насторожился, его пальцы сжали ее руку.

— Что такое? Ты... ты больна? Это из-за тех снадобий? Я знал, что...

— Нет, — быстро прервала она его. — Нет, я не больна. Во всяком случае, не так, как ты думаешь. — Она сделала глубокий вдох, собираясь с духом. Горы вокруг, пропасть под ногами, его рука в ее руке — все это казалось и подходящим, и ужасно неподходящим местом для такого разговора. Но отступать было поздно. — Я... я беременна.

Слова повисли в воздухе, громкие, как удар грома в тишине. Ка Дзуйгецу замер. Его лицо стало совершенно бесстрастным, как маска. Он не отпустил ее руку, но его пальцы стали холодными.

— Что? — произнес он наконец, и его голос был чужим, плоским.

— Я беременна, — повторила Маомао, уже глядя ему прямо в глаза, несмотря на охвативший ее страх. — Примерно на втором месяце. Я узнала незадолго до нашего отъезда.

Он молчал. Секунду. Две. Десять.
Его глаза наполнились более страшным — леденящим пониманием. Он видел правду в ее словах. Видел логику. И это ранило его больше, чем любая ложь.

— Но ты не сделала этого, — тихо сказал он. — Почему?

Маомао отвернулась, глядя на долину, на ту самую свободу, о которой он говорил. Орла в небе уже не было.

— Потому что, когда я узнала... когда я почувствовала первые признаки... я поняла, что это не просто «оно». Это часть меня. И часть тебя. И какими бы ужасными ни были обстоятельства его зачатия, сам он не был ужасен. Он был... возможностью. Шансом на что-то новое. На что-то, что не было отравлено нашим прошлым.

Она обернулась к нему, и теперь в ее глазах стояли слезы, но она не позволила им упасть.

— И потому что, несмотря ни на что, я... я люблю тебя. И ненавижу себя за это. Но это правда. И я не могла уничтожить часть тебя, которую ношу в себе. Даже если это была самая рациональная, самая логичная вещь, которую можно было сделать.

Ка Дзуйгецу стоял неподвижно, как изваяние. Ветер снова поднялся, трепал его волосы, развевал полы его простой рубашки. Его лицо было бледным, глаза — огромными, темными впадинами.

— Ты любишь меня, — прошептал он, и это звучало не как вопрос, а как открытие, столь же шокирующее, как и новость о беременности.

— Да, — просто сказала Маомао. Больше не было смысла скрывать. — И это, наверное, самая глупая вещь, которую я когда-либо делала в своей жизни. Но я не могу это изменить.

Он медленно подошел к ней. Его шаги были неуверенными, как будто земля под ногами внезапно перестала быть твердой. Он остановился перед ней, так близко, что она чувствовала тепло его тела, видела каждую морщинку у его глаз, каждую тень на его лице.

— Маомао, — произнес он, и его голос сломался. — Я... я не знаю, что сказать. Я...

Он поднял руку, как бы желая коснуться ее, но остановился, его пальцы замерли в воздухе в сантиметре от ее щеки.

— Ты носишь моего ребенка, — сказал он, и теперь в его голосе не было ни гнева, ни боли. Только изумление. Глубокое, потрясающее изумление. — Нашего ребенка.

Его рука наконец коснулась ее щеки. Его пальцы были холодными, дрожали.

— Все эти недели... ты знала. И молчала. И боялась. Одна.

Маомао кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле мешал ей дышать.

— И ты думала, что я... что я могу усомниться в тебе. Что могу отвергнуть тебя. Или его.

— Да, — прошептала она.

Ка Дзуйгецу закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них стояли слезы. Настоящие, не скрываемые слезы, которые медленно скатились по его щекам. Маомао никогда не видела его плачущим. Даже в самые тяжелые моменты он всегда был собран, контролировал себя. А сейчас он плакал. Тихо, беззвучно, но плакал.

— Прости, — выдохнул он. — Прости за все. За ту ночь. За боль. За страх, который ты чувствовала все эти недели. За то, что заставил тебя думать, что ты должна бояться сказать мне это.

Его рука соскользнула с ее щеки на ее плечо, потом опустилась ниже, осторожно, почти благоговейно, и легла на ее живот.

— Здесь, — прошептал он, и его голос был полон такого изумления, такой нежности, что у Маомао сердце сжалось. — Здесь наш ребенок.

Он опустился на колени прямо перед ней, на холодный камень площадки, и прижался лицом к ее животу, обхватив ее бедра руками. Его плечи затряслись.

Маомао стояла, ошеломленная, глядя на темную голову у своего живота. Она медленно, неуверенно подняла руку и положила ее ему на голову, ее пальцы вплелись в его волосы. Она чувствовала, как он дрожит, как его дыхание горячим влажным пятном проступает сквозь ткань ее рубашки.

— Ка Дзуйгецу, — тихо позвала она.

Он поднял голову. Его лицо было мокрым от слез, но глаза сияли. Сияли таким светом, которого она никогда раньше не видела.

— Ты подарила мне чудо, — сказал он хрипло. — После всего, что я сделал... ты подарила мне чудо.

— Это не подарок, — возразила Маомао, но без прежней резкости. — Это... это следствие. Биологический факт.

— Для меня это подарок, — настаивал он, поднимаясь на ноги. Его руки снова обхватили ее лицо, но теперь это прикосновение было нежным, полным благоговения. — Самый драгоценный подарок, который кто-либо мог мне сделать. И ты... ты собиралась не сказать мне? Или, что хуже, избавиться от него?

В его голосе снова прозвучала боль, но теперь это была не ярость, а страх — страх перед тем, что он едва не потерял, даже не зная, что это существует.

— Я не знала, что делать, — призналась Маомао. Ее собственная броня начала трескаться. Она чувствовала усталость — усталость от страха, от секретов, от одиночества в своем знании. — Ты сказал, что не хочешь наследников. Что не хочешь продолжать свою линию. Я думала... я думала, ты будешь в ярости. Или заставишь меня избавиться от ребенка. Или отнимешь его у меня после рождения.

Ка Дзуйгецу покачал головой, его глаза стали серьезными.

— Я сказал, что не хочу наследников от наложниц, которых мне навязали. От женщин, которых я не знаю и не люблю. Но это... это другое. Это ты. И это наш ребенок. Зачатый в ужасе, да. Но рожденный из... из того, что между нами сейчас. Из любви. Ты сказала, что любишь меня. И я... я люблю тебя, Маомао. Больше, чем свою жизнь. Больше, чем трон. И этого ребенка... я буду любить так же сильно.

Он наклонился и поцеловал ее. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй обета, клятвы. Его губы были солеными от слез, но мягкими, нежными. Маомао ответила на поцелуй, и наконец слезы, которые она сдерживала все эти недели, хлынули из ее глаз. Она плакала тихо, беззвучно, ее тело содрогалось в его объятиях.

Он держал ее, прижимая к себе, его руки были сильными, защищающими. Он шептал ей на ухо слова, которые она никогда от него не слышала — слова любви, обещания, благодарности. Шептал, пока ее рыдания не стихли, и она просто стояла, прижавшись лицом к его груди, слушая стук его сердца.

— Все будет хорошо, — говорил он, гладя ее по волосам. — Я обещаю. Я защищу тебя. Защищу нашего ребенка. Никто не причинит вам вреда. Никогда.

Маомао отстранилась, вытирая лицо рукавом. Она чувствовала себя опустошенной, но в то же время... легкой. Как будто огромный камень, который она тащила все эти недели, наконец упал с ее плеч.

— Что мы будем делать? — спросила она практично, хотя голос все еще дрожал. — Во дворце... твои советники, твоя мать... они никогда не примут этого. Ребенка от наложницы, да еще и зачатого так...

— Они примут, — сказал Ка Дзуйгецу, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки императора. — Потому что я так скажу. Ты больше не наложница, Маомао. Ты будешь моей женой. Моей императрицей.

Маомао отшатнулась, ее глаза расширились.

— Что? Нет, это... это невозможно. Я же «странная». Я владею мечом, да и еще лекарь. Это вызовет разногласия у людей.

— Ты будешь моей женой, — повторил он, и в его взгляде не было места для возражений. — Я найду способ. Изменю законы, если потребуется. Но ты будешь рядом со мной. И наш ребенок будет законным наследником. Я не позволю, чтобы к нему относились как к бастарду. Никогда.

Маомао смотрела на него, и ее ум, уже начинавший анализировать ситуацию, искал лазейки, проблемы, опасности. Но в его глазах она видела непоколебимую решимость. И понимала, что он не шутит. Он действительно сделает это, какими бы ни были последствия.

— Твою мать... — начала она.

— Ты мать, я приму решение, — прервал он. — У меня есть ты. И наш ребенок. И это все, что имеет значение.

Он снова привлек ее к себе, но на этот раз мягко, осторожно, как будто боясь повредить.

— Маомао, я знаю, что это не идеально. Знаю, что у нас впереди много трудностей. Но... но ты не одна. Больше никогда. Мы вместе. Втроем.

Он положил руку ей на живот, и Маомао накрыла его руку своей. Они стояли так, на краю пропасти, под одинокой сосной, и мир вокруг, казалось, замер, признавая важность этого момента.

— Я боюсь, — призналась Маомао тихо. — Не за себя. За него. За то, что ждет его в этом мире.

— Я тоже боюсь, — сказал Ка Дзуйгецу. — Но мы справимся. Вместе. Я научу его быть сильным. А ты... ты научишь его быть умным. И добрым. И мы защитим его от всего плохого. Обещаю.

Он поцеловал ее в лоб, потом в губы, снова нежно, почти робко.

— Пойдем домой, — сказал он. — Тебе нужно отдохнуть. И... и нам нужно поговорить. Обо всем. О будущем.

Маомао кивнула. Она чувствовала себя истощенной, но в то же время... надеющейся. Впервые за долгое время у нее была надежда.

Они пошли назад к лошадям. Ка Дзуйгецу помог ей сесть в седло, его руки были нежными, заботливыми. Он сам сел на своего жеребца, но не тронулся сразу, а посмотрел на нее.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что сказала. За то, что доверилась. И за то, что не... не сделала того, о чем думала.

От автора:
Далеко от канона. Прошу прощения за ошибки и несостыковки.