Тень Прошлого. Лучь Надежды. Монолог Фармацевта

Солнце только начало окрашивать восточный горизонт в нежно-розовые и персиковые тона, когда Маомао проснулась от знакомого, надоедливого ощущения в подложечной области. Ещё до того, как она полностью открыла глаза, волна дурноты накатила на неё, заставив резко сесть на кровати и схватиться за живот.

Не сейчас, — умоляюще подумала она, зажмурившись и делая медленные, глубокие вдохи через нос, выдохи через рот, как её научила одна из пожилых служанок, мать пятерых детей. Пожалуйста, не сейчас. Сегодня мы уезжаем.

Но тело, подчинённое своим, новым и непонятным для неё законам, не слушалось мольб. Тошнота подкатывала к горлу кислым комком. Маомао откинула одеяло и, почти не чувствуя ног, бросилась к умывальнику, где стоял медный таз. Она успела добраться как раз вовремя.

Спазмы сжали её живот, и всё, что осталось в желудке с вечера (а она почти ничего не ела, предчувствуя утренние недомогания), вышло наружу. Процесс был мучительным, унизительным и бесконечно утомительным. Когда приступ наконец отступил, она осталась стоять на коленях, обхватив холодный край таза дрожащими руками, с глазами, полными непрошеных слёз от физического напряжения.

— Госпожа! — испуганный шёпот Аи раздался у двери. Девочка, должно быть, услышала звуки. Она подбежала, осторожно поддержала Маомао за плечи. — Опять?

Маомао могла только кивнуть, не в силах говорить. Аи быстро подала ей кувшин с прохладной водой и чистую тряпицу. Маомао прополоскала рот, вытерла лицо. Вода была освежающей, она немного привела её в чувство.

— Это уже лучше, чем неделю назад, — прошептала она, опираясь на Аи, чтобы встать. Голос её был хриплым. — Тогда это было по пять раз на дню. Сейчас... сейчас только утром.

— Но всё равно это тяжело, — сказала Аи, её юное лицо было искажено беспокойством. Она помогла Маомао сесть на стул у окна. — Может, отложить поездку? Вы так слабы...

— Нет! — ответ Маомао прозвучал резче, чем она планировала. Она смягчила тон, увидев, как Аи вздрогнула. — Нет, Аи. Эта поездка... она важна. Я должна поехать. Я хочу поехать.

И это была правда. Мысль о горах, о свежем воздухе, о возможности сбежать от дворцовых стен, от вездесущих взглядов, от этой постоянной, изматывающей игры — эта мысль была единственным, что помогало ей пережить утренние приступы тошноты и общую слабость, которая стала её постоянной спутницей.

Она положила руку на ещё плоский живот. Под тонкой тканью ночной рубашки ничего нельзя было почувствовать — ни движения, ни округлости. Только она сама знала, что там, внутри, уже зародилась новая жизнь. Их жизнь. Его и её.

Тайна давила на неё, как свинцовый плащ. Она носила её в себе уже несколько недель, с того самого утра, когда поняла, что месячные не пришли, а запах жареной рыбы, который она обычно любила, вызвал у неё приступ рвоты. Сначала был шок. Потом страх. Потом... странное, трепетное чувство, которое она боялась назвать, но которое с каждым днем становилось всё сильнее.

Она хотела рассказать ему. Каждый день она просыпалась с этой мыслью. Каждый вечер засыпала, так и не решившись. Как сказать? Какими словами? Как он отреагирует?

Её собственные чувства к нему были запутанным клубком. Страх и благодарность. Гнев и понимание. Отчуждение и тяга. Он был тем, кто разрушил её прежнюю жизнь, принудил к статусу, который она не выбирала. Он был тем, кто в ту ужасную ночь, ослеплённый яростью и болью от её лжи, взял её силой, грубо, безжалостно, оставив на её душе и теле шрамы, которые, возможно, никогда полностью не заживут.

Но он же был и тем, кто потом дал ей пространство. Кто не стал держать её в золотой клетке как простую игрушку. Кто позволил ей заниматься травами, читать, кто стал проводить с ней время — сначала из чувства долга или вины, а потом... потом, казалось, иначе. Он был тем, кто тренировал её, кто разговаривал с ней как с равной, кто видел в ней не только красивую женщину, но и ум, и характер. Он был тем, кто подарил ей платье цвета лесной тени, которое стало немым, но красноречивым признанием: Я вижу тебя. Я знаю, кто ты.

И он был тем, с кем в лесу, в старом домике, случилось что-то хрупкое и настоящее. Когда маски упали, и остались просто мужчина и женщина, уставшие от своих ролей, нашедшие друг в друге отдушину.

Как совместить эти два образа? Насильника и того, чьё прикосновение заставляло её трепетать от чего-то, что было не страхом? Властного императора и человека, который мог сидеть с ней в тишине, просто глядя на огонь?

И как теперь рассказать этому человеку, что она носит под сердцем его ребёнка? Ребёнка, зачатого в ту самую ночь насилия? Или... или позже, в лесу, когда всё было иначе? Она не могла знать наверняка. И эта неизвестность терзала её.

— Госпожа, вам нужно позавтракать, — голос Аи вернул её к реальности. — Хотя бы немного. Иначе в дороге будет совсем плохо.

Маомао кивнула. — Что-нибудь лёгкое. Кашу. И чай с имбирём.

Имбирь помогал. Немного. Как и сухари, и мятные леденцы, которые она всегда носила с собой теперь.

Пока Аи хлопотала, Маомао подошла к окну и распахнула ставни. Утренний воздух, прохладный и свежий, ворвался в комнату, смывая запах болезни. Она глубоко вдохнула, глядя на дворцовые сады, которые постепенно просыпались. Сегодня они покинут это место. Хоть ненадолго.

Завтра, — подумала она, и это слово отозвалось в ней сладкой, тревожной надеждой. Завтра мы уедем. И, может быть... может быть, там, в горах, я найду силы сказать ему. Найду нужные слова.

***

В это же утро, в своих личных покоях, Ка Дзуйгецу уже был на ногах. Он всегда вставал рано — привычка, выработанная годами правления, когда первые часы дня были единственным временем, которое он мог посвятить себе, чтению донесений, размышлениям.

Но сегодня его мысли были далеки от государственных дел. Он стоял перед большим окном, смотря в ту же сторону, что и Маомао — на просыпающиеся сады, но не видел их. Его взгляд был обращён внутрь себя, в прошлое, которое преследовало его с настойчивостью неотмщённого призрака.

Он вспоминал. Вспоминал ту ночь.

То был не просто акт насилия. То был взрыв всего, что копилось в нём месяцами. Страх потерять её навсегда, когда он думал, что она мертва. Безумная, всепоглощающая радость от того, что она жива. И затем — ледяная, сокрушительная ярость, когда он узнал, что её «смерть» была обманом, побегом. Что она солгала ему. Что её признание в любви, которое он, как дурак, принял за чистую монету, было частью плана.

В тот момент он почувствовал себя не императором, а обманутым, униженным мужчиной. Его разум помутнел от боли и гнева. Он помнил её лицо — бледное, испуганное, но с каким-то вызовом в глазах. Помнил, как схватил её, как она пыталась вырваться, как её шёпот: «Довольно... пожалуйста...» Он не слушал. Он хотел причинить боль. Хотел доказать свою власть. Хотел стереть эту ложь физическим актом обладания, который должен был быть актом любви, а превратился в акт мести.

Он помнил звук рвущейся ткани. Помнил, как она вскрикнула — не от боли, а от чего-то более страшного, от потери чего-то последнего. Помнил, как потом она лежала неподвижно, смотря в потолок пустыми глазами, в которых не осталось ничего — ни страха, ни ненависти, просто пустота. И именно эта пустота остудила его пыл лучше любой пощёчины. В нём проснулось осознание того, что он натворил.

Он ушёл, оставив её одну. А позже пришёл снова — не как разгневанный властелин, а как человек, несущий тяжесть непоправимой ошибки. Он не просил прощения тогда. Слова казались слишком мелкими, слишком незначительными для содеянного. Он просто сказал, что даст ей время. Что она останется при дворе как наложница — это было необходимо для её же безопасности и безопасности её семьи, но он не будет её трогать. Он предоставил ей покои, книги, свободу в пределах дворца.

Это было не искупление. Искупление, возможно, было невозможно. Это была попытка... не загладить вину, а остановить дальнейшее падение. Не вернуть доверие, а хотя бы не растоптать окончательно то, что ещё можно было сохранить.

И потом началось медленное, осторожное движение навстречу. Сначала деловые встречи. Потом тренировки — он увидел в ней потенциал, желание научиться защищаться, и это стало нейтральной почвой для контакта. Потом разговоры. Он открыл для себя её ум, её язвительный юмор, её необычные познания в медицине и ядах. Он увидел, как постепенно страх в её глазах сменился настороженностью, а потом — на сложную смесь неприязни, любопытства и чего-то ещё, что он не решался определить.

А потом был лес. Домик. Там, вдали от дворца, от их титулов и рангов, что-то сломалось. Маски упали. Он был просто уставшим мужчиной, измученным бременем власти. Она — женщиной, заточенной в золотую клетку, но не сломленной. Они говорили. Молчали. Сидели у огня. И случилось то, что случилось — не как акт обладания, а как взаимное утешение, как попытка найти тепло в холодном мире.

С тех пор всё изменилось. Она стала... мягче. Не покорной, нет. Она всё так же могла огрызнуться, поспорить, отказаться. Но в её взгляде появилась некоторая открытость. Она отвечала на его шутки. Иногда, очень редко, позволяла себе улыбнуться искренне. Как на балу.

Он видел, как она старается на тренировках. Видел, как её движения становятся увереннее, быстрее. Видел, как она учится предугадывать его атаки, как в её глазах загорается азарт во время спарринга. И это наполняло его странной гордостью. Не гордостью владельца, а гордостью... наставника? Соучастника? Человека, который помог ей найти в себе силу.

Но тень той ночи всегда висела между ними. Невидимая, но ощутимая. Он знал, что она помнит. И он помнил. И это воспоминание было червоточиной в его душе, источником постоянного, глухого стыда.

Гаошунь, его верный слуга, осторожно кашлянул, прерывая его мрачные размышления. — Ваше Величество, всё готово к отъезду. Экипажи будут поданы после полудня. Охрана и слуги — в полной готовности.

Ка Дзуйгецу кивнул, не оборачиваясь. — А госпожа Маомао?

— Её служанка Аи доложила, что госпожа собирается. У неё... было лёгкое недомогание с утра, но она настаивает на поездке.

Небольшая тревога кольнула Ка Дзуйгецу в груди. — Недомогание? Что именно?

— Тошнота, Ваше Величество. Служанка говорит, что это бывает в последнее время. По утрам. Но становится реже.

Тошнота по утрам. Ка Дзуйгецу замер. Мысли в его голове завертелись с бешеной скоростью, выстраиваясь в цепочку, ведущую к очевидному, ошеломляющему выводу. Он резко повернулся к Гаошуню.—  Как давно?

Старик, понимая, о чём его спрашивают, опустил глаза. «Около недели, Ваше Величество. Но, возможно, и дольше. Служанка не вдавалась в подробности».

Неделя. Или дольше. Тошнота по утрам. Усталость, которую он замечал в последнее время в её глазах. Её необычная бледность на балу, которую он тогда списал на усталость и напряжение.

Ребёнок.

Слово прозвучало в его сознании с силой удара гонга. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он схватился за подоконник, чтобы сохранить равновесие.

Эмоции нахлынули на него водоворотом, в котором было всё: дикий, первобытный восторг; острая, режущая тревога; и тут же, немедленно, — сокрушительная, удушающая волна стыда.

Если она беременна... то ребёнок был зачат в ту ужасную ночь, а потом у них не было больше такого. Тень первого акта нависала над всем. Как она может хотеть этого ребёнка, если его зачатие могло быть начато в акте насилия? Как она может смотреть на него, зная, что он — отец?

И почему она не сказала ему? Страх? Нежелание? Ненависть?

— Ваше Величество? — Гаошунь смотрел на него с беспокойством. — Вам нехорошо? Вы побледнели.

Ка Дзуйгецу сделал усилие, чтобы взять себя в руки. Он выпрямился, его лицо снова стало непроницаемой маской, хотя внутри всё бушевало. — Всё в порядке, Гаошунь. Просто... не переживай.

Ка Дзуйгецу отбросил мысль. Он не хотел себе ничего выдумывать, чтобы потом не разочаровываться. Возможно, её недомогание было просто усталостью, последствиями бала, нервным напряжением. Да, наверняка так и было. Он не имел права строить догадки и тем более — спрашивать. Это было её личное дело.

Но отбросить мысль оказалось легче, чем избавиться от тревожного осадка, осевшего на душе. Он стоял, глядя в окно, но уже не видел садов. Его взгляд был обращён внутрь, в туманную область догадок и страхов.

— Ваше Величество? — осторожный голос Гаошуня, его верного слуги и телохранителя, прозвучал рядом. Старый воин, чьё лицо было изборождено шрамами не меньше, чем морщинами, смотрел на него с безмолвным вопросом. Он знал своего господина слишком хорошо, чтобы не заметить его внутреннее смятение.

Ка Дзуйгецу обернулся. Его лицо, как всегда, было маской спокойствия, но Гаошунь уловил лёгкое напряжение в уголках губ, тень в глубине глаз.

— Гаошунь. Всё готово к отъезду?

— Да, Ваше Величество. Экипажи проверены, маршрут утверждён, охрана распределена. Мы выдвинемся на рассвете, как и планировали.

— Хорошо.

Наступила пауза. Ка Дзуйгецу снова отвернулся к окну. Гаошунь не уходил. Он ждал. Он знал, что у господина есть что-то на душе.

— Гаошунь... — Ка Дзуйгецу заговорил, не оборачиваясь, его голос был приглушённым, будто он разговаривал сам с собой. — Служанка доложила, что у госпожи Маомао с утра было недомогание. Тошнота.

Гаошунь молча кивнул, хотя Ка Дзуйгецу этого не видел. Он ждал продолжения.

— Говорят, это случается с ней в последнее время. По утрам. — Ка Дзуйгецу сделал паузу, и следующая фраза вырвалась у него с трудом, словно он вытаскивал из себя занозу. — Как ты думаешь... может ли быть так, что она... беременна?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Гаошунь не ответил сразу. Он был человеком дела, солдатом, привыкшим к прямым ответам и ясным ситуациям. Но эта ситуация была далека от ясности. Он взвешивал слова, понимая всю деликатность момента.

— Всё может быть, Ваше Величество, — наконец сказал он, его голос был низким и ровным. — Симптомы... соответствуют. Но это лишь догадка. Только врач или сама госпожа могут подтвердить это.

Ка Дзуйгецу резко повернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то болезненное, почти отчаянное.

— А если это правда... — он проговорил слова с усилием, — то этот ребёнок... он был зачат той ночью. Ужасной ночью.

Гаошунь опустил глаза. Он помнил ту ночь. Помнил, как его господин вышел из покоев Маомао — бледный, с трясущимися руками, с взглядом, полным такого стыда и отчаяния, что даже видавший виды старый воин содрогнулся. Гаошунь не осуждал его вслух — он служил семье долгие годы, видел, как рос Ка Дзуйгецу, видел давление, которое на него давило, видел его одиночество. Но и оправдать тот поступок он не мог. Это было... ошибкой. Грубой, жестокой, непростительной ошибкой.

— Возможно, Ваше Величество, — тихо сказал Гаошунь. — Но возможно и нет. Время... сходится и на другие события.

Тень первой ночи нависала над всем. Она окрашивала всё в мрачные тона. Как она может смотреть на него, зная, что он способен на такое?

Он сжал кулаки, ногти впились в ладони.

— Я не должен был... — начал он, но голос прервался. Он не мог выговорить это. Не перед Гаошунем. Не перед кем бы то ни было.

Гаошунь смотрел на него, и в его старых, мудрых глазах не было осуждения, только понимание и печаль.

— Прошлое не изменить, Ваше Величество, — сказал он мягко. — Можно только пытаться строить будущее. И если госпожа Маомао действительно носит вашего ребёнка... то это будущее. Независимо от того, как оно началось.

Ка Дзуйгецу закрыл глаза. Будущее. Слово звучало одновременно и как обещание, и как приговор.

— Она не сказала мне, — прошептал он. — Почему?

— Страх, — просто ответил Гаошунь. — Неуверенность. Возможно, она и сама ещё не до конца осознала или не хочет верить. Или... или ждёт подходящего момента. Поездка в горы... может быть, она планирует сказать вам там.

Эта мысль — что она может сказать ему там, вдали от дворца, в другом месте — принесла странное облегчение. Может быть, так и будет. Может быть, среди гор, в тишине, они смогут поговорить. Смогут найти слова.

Ка Дзуйгецу открыл глаза и кивнул, больше самому себе, чем Гаошуню.

— Да. Возможно.

Он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Нужно было вернуться к практическим вопросам. К поездке.

— Маршрут безопасен? — спросил он, и его голос снова приобрёл деловые, императорские нотки.

— Да, Ваше Величество. Мы будем двигаться по старой горной дороге. Она длиннее, но менее людная. Остановки запланированы в проверенных усадьбах и гарнизонах. Погода обещает быть ясной.

— А в горах? На вилле?

— Всё подготовлено. Персонал проверен, запасы завезены. Вилла изолирована, но не слишком. В окрестностях есть небольшая деревня, если что-то понадобится.

— Хорошо. — Ка Дзуйгецу снова посмотрел в окно. — Позаботься, чтобы в пути были все условия для комфорта госпожи Маомао. И... если ей вдруг станет плохо в дороге...

— Я распоряжусь, чтобы в свите был врач, Ваше Величество. И все необходимые лекарства.

— Спасибо, Гаошунь.

Гаошунь поклонился и вышел, оставив Ка Дзуйгецу наедине с его мыслями. Теперь они вертелись уже вокруг поездки, вокруг практических деталей, вокруг надежды — хрупкой, как первый лёд, — что в горах что-то изменится к лучшему.

***

Покои Маомао в это утро напоминали разорённый муравейник, если бы муравейник был устлан шёлком и парчой. Повсюду стояли открытые сундуки, на кровати громоздились стопки одежды, на столе — книги, свёртки с травами, пузырьки с лекарствами.

Маомао, уже одетая в простой, удобный халат, ходила между этими кучами, пытаясь навести хоть какой-то порядок в своих мыслях и вещах. Её руки перебирали ткани, но мысли были далеко — в горах, среди лесов, в тишине, где она, наконец, сможет сказать ему.

— Госпожа, это платье брать? — Аи держала в руках одно из более нарядных платьев, подаренных Ка Дзуйгецу после бала.

Маомао взглянула и покачала головой.

— Нет, Аи. Только практичные вещи. Тёплые. Удобные для прогулок. И то зелёное... то, что с бала. Его возьмём.

Аи кивнула и аккуратно сложила нарядное платье обратно в шкаф. Она работала быстро и молча, но Маомао чувствовала на себе её взгляд — внимательный, полный невысказанных вопросов.

Прошло уже около получаса, когда Аи, складывая в сундук шерстяные носки, наконец не выдержала и заговорила, не поднимая глаз.

— Госпожа... вам сегодня утром было очень плохо. Это уже... сколько раз за эту неделю?

Маомао, проверяя содержимое своей походной аптечки, замерла. Она знала, что этот вопрос рано или поздно прозвучит. Аи была предана ей, но она была также и девушкой, выросшей во дворце, где умение вовремя заметить и доложить о таких вещах могло быть вопросом выживания.

— Не так часто, как раньше, — уклончиво ответила Маомао, продолжая перебирать пузырьки. — Становится лучше.

— Но всё равно... — Аи подняла на неё глаза, и в них было неподдельное беспокойство. — Это же ненормально, госпожа. Такая постоянная тошнота... и вы так быстро устаёте в последнее время. Может, стоит всё-таки позвать врача перед отъездом?

— Нет! — ответ Маомао прозвучал резче, чем она хотела. Она смягчила тон, увидев, как Аи вздрогнула. — Нет, Аи, не нужно. Я сама разберусь. Это... это просто последствия стресса. После бала. И подготовки к поездке.

Аи смотрела на неё, и в её юных, ясных глазах мелькнуло сомнение. Она была неглупой девочкой. Она видела, как её госпожа, обычно такая сдержанная и контролирующая себя, сейчас нервничает, как она избегает прямых ответов.

— Госпожа... — Аи опустила голос почти до шёпота, подойдя ближе. — А вы... вы не беременны?

Вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый, как лезвие ножа. Маомао почувствовала, как кровь отхлынула от её лица. Сердце забилось где-то в горле, громко, тревожно. Она стояла, сжимая в руке пузырёк с мятным маслом, и не могла вымолвить ни слова.

Перед её мысленным взором промелькнули все возможные последствия, если слух поползёт по дворцу. Зависть других наложниц. Интриги. Попытки навредить. Давление со стороны чиновников, требующих «законного» наследника от императрицы, а не от наложницы. И его реакция... неизвестность его реакции была самым страшным.

— Нет, — наконец выдохнула она, и её собственный голос показался ей чужим, плоским и лживым. — Конечно нет. Что за глупости, Аи.

Но она не смогла посмотреть девочке в глаза. Она отвернулась, делая вид, что тщательно изучает этикетку на пузырьке.

— Просто усталость и нервы, — добавила она, пытаясь вложить в голос убедительность. — Не выдумывай.

Наступила тишина. Маомао чувствовала на себе взгляд Аи — тяжёлый, полный неверия и обиды. Обиды за то, что ей не доверяют. За то, что ей лгут.

— Хорошо, госпожа, — наконец тихо сказала Аи. Её голос звучал покорно, но в нём была лёгкая дрожь. — Как скажете.

Она повернулась и снова принялась за укладку вещей, но теперь её движения были механическими, отстранёнными. Маомао понимала, что ранила её. Понимала, что ложь была очевидной. Но что она могла сделать? Признаться? Поставить под удар себя, ребёнка, возможно, даже Аи, которая, зная такую тайну, сама стала бы мишенью?

Она не могла. Не сейчас. Не здесь.

Она подошла к окну, глядя на двор, где уже началась суета подготовки к отъезду. Завтра. Завтра они уедут. И там, в горах, она скажет ему первой. Она должна сказать ему первой. Это будет её решением, её выбором. А потом... потом они решат, что делать дальше. Как жить с этой тайной, которая скоро перестанет быть тайной.

Мысль о горах снова принесла облегчение. Там будет проще. Там не будет этих стен, этих ушей, этих глаз. Там будет только он, она, природа и правда, которую нужно будет высказать.

Она положила руку на живот, всё ещё плоский, ничем не выдающий свою тайну.

— Скоро, — прошептала она так тихо, что даже Аи не услышала. — Скоро всё изменится.

***

Весь остаток дня прошёл в хлопотах. Приходили служанки из дворцовой администрации, уточняя списки вещей. Приходил Гаошунь (или кто-то из его подчинённых) с вопросами по безопасности и маршруту. Приносили еду, которую Маомао ела без аппетита, заставляя себя проглотить хоть что-то ради сил на завтрашнюю дорогу.

Но сквозь суету в её голове зрели планы. Поездка в горы была не просто бегством от дворца. Это была возможность. Для неё — как для травницы, как для человека, жаждущего знаний и новых впечатлений.

Она представляла себе горные леса — совсем другие, не такие, как вокруг столицы. Более суровые, более древние. Там должны расти уникальные лекарственные травы, которые в долинах не встречаются. Может быть, даже те, о которых она читала в старых манускриптах, но никогда не видела. Коренья, лишайники, редкие виды грибов, обладающие целебными или, наоборот, смертоносными свойствами.

Она обязательно найдёт время, чтобы отправиться на поиски. С ней, конечно, будет охрана — Ка Дзуйгецу никогда не позволит ей уйти одной, — но она надеялась уговорить его дать ей хотя бы немного свободы. Или, может быть, он пойдёт с ней? Мысль о том, чтобы бродить с ним по лесу, как они бродили когда-то, собирая хворост, вызывала тёплое, трепетное чувство.

Ещё она хотела попробовать местную кухню. В горах, наверняка, были свои особые блюда — сытные, простые, приготовленные из того, что даёт земля и скот. После изысканной, но безвкусной дворцовой еды это будет настоящим праздником для её пока ещё капризного желудка.

А ещё... библиотека. Она слышала, что в горных монастырях и резиденциях знати часто хранятся старинные фолианты, не попавшие в столичные собрания. Трактаты по медицине, возможно, даже по токсикологии, написан..

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая покои Маомао в тёплые, медовые тона. Суета дня постепенно стихала. Сундуки были упакованы, расставлены в ряд у стены, готовые к тому, чтобы их вынесли на рассвете. Комната, обычно такая упорядоченная, теперь казалась опустевшей и немного чужой с убранными личными вещами.

Маомао стояла посреди этой непривычной пустоты, чувствуя странное смещение реальности. Завтра она покинет это место. На время, но всё же покинет. Эти стены, которые были и тюрьмой, и убежищем, останутся позади.

Её рука непроизвольно легла на живот. Там, в глубине, всё ещё не было никаких ощущений, кроме лёгкого, едва уловимого спазма — отголоска утренней тошноты или, может быть, чего-то другого? Она не знала. Её знания о беременности были теоретическими, почерпнутыми из медицинских трактатов и наблюдений за другими женщинами во время службы в старом дворце. Но теория и личный опыт — это разные вселенные.

Она думала о ребёнке. О том, кем он или она будет. Будет ли у него её упрямство и его властность? Её любопытство и его стратегический ум? Или же он станет чем-то совершенно новым, непредсказуемым?

А потом мысли неизбежно возвращались к нему. К Ка Дзуйгецу. Как он отреагирует? Радость? Несомненно, где-то в глубине будет радость — он хотел наследника, это было его долгом перед империей. Но будет ли там что-то ещё? Что-то личное, что-то для них двоих? Или ребёнок навсегда останется для него в первую очередь политическим активом, продолжением династии?

И как он воспримет новость о том, что она скрывала это от него? Поймёт ли её страх, её неуверенность? Или увидит в этом новую ложь, новое предательство?

Она вздохнула, подошла к окну и распахнула его настежь. Вечерний воздух был прохладным, напоённым ароматом цветущего жасмина из сада. Где-то вдали, за стенами дворца, начинала свою песню цикада. Обычные, мирные звуки, которые казались сейчас такими далёкими от бури в её душе.

В дверь постучали. Лёгкий, почти неслышный стук.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появилась Аи. Девочка держала в руках небольшой поднос с чайником и двумя чашками. Её лицо было серьёзным, глаза опущены.

— Госпожа, я принесла вам успокаивающий чай. Из ромашки и мелиссы. Чтобы лучше спалось перед дорогой.

— Спасибо, Аи. Поставь на стол.

Аи выполнила просьбу, но не уходила. Она стояла, перебирая складки своего простого платья, явно что-то обдумывая.

— Что-то не так, Аи?

Девочка подняла на неё глаза. В них не было больше обиды, только глубокая, искренняя озабоченность.

— Госпожа... простите меня за сегодняшнее утро. Я не должна была задавать такие вопросы. Это не моё дело.

Маомао почувствовала укол вины. Аи была предана ей, а она оттолкнула её ложью.

— Нет, Аи, это я должна извиниться. Ты проявила заботу, а я... я была резка.

Она подошла к столу, села и жестом пригласила Аи присоединиться. Девочка нерешительно опустилась на краешек стула.

— Ты права, — тихо начала Маомао, глядя на пар, поднимающийся из чашки. — Со мной происходит что-то... необычное. И да, это может быть связано с беременностью.

Она произнесла это слово вслух впервые за всё время, кроме как в своих мыслях. Оно прозвучало странно, нереально.

Глаза Аи расширились, в них вспыхнула смесь страха и восторга.

— Но я не могу подтвердить это наверняка, не посоветовавшись с врачом, — поспешно добавила Маомао. — И... и я не хочу, чтобы об этом кто-то знал. Пока. Никто. Ты понимаешь, что это значит, Аи? Если слухи поползут по дворцу...

— Я понимаю, госпожа, — Аи кивнула, её лицо стало сосредоточенным, почти суровым. — Это опасно. Особенно для вас. И для... для ребёнка.

— Да. Именно поэтому я солгала. Не потому, что не доверяю тебе. А потому, что чем меньше людей знает, тем безопаснее. Даже для тебя самой.

Аи кивнула ещё раз, теперь уже более уверенно.

— Я никому не скажу, госпожа. Клянусь. Я буду охранять эту тайну как свою собственную жизнь.

— Спасибо, Аи. — Маомао почувствовала, как камень с души свалился. Хоть один человек знает. Хоть с кем-то она может быть честной. — Но помни — даже нам с тобой лучше не говорить об этом вслух. Стены имеют уши.

— Поняла. — Аи налила чай в обе чашки. — Тогда... что нам делать? В дороге может быть тяжело. Утренняя тошнота...

— Я приготовила средства. Имбирные леденцы, мятное масло. И ты права насчёт лёгкой еды. Мы справимся.

— А Его Величество? — Аи спросила осторожно. — Вы ему... скажете?

Маомао долго смотрела на свой чай. Пар уже почти рассеялся.

— Да. Скажу. Там, в горах. Надеюсь, там будет подходящий момент.

Аи улыбнулась, и в её улыбке была тёплая, почти материнская нежность.

— Он будет счастлив, госпожа. Я видела, как он смотрит на вас. Он... он изменился с тех пор, как вы здесь. Стал... не знаю, как сказать. Более человечным.

Маомао не ответила. Она тоже видела эти изменения. Но достаточно ли их, чтобы выдержать тяжесть такой новости? Достаточно ли их, чтобы построить что-то настоящее на руинах их сложного, болезненного прошлого?

Они допили чай в тишине, каждая погружённая в свои мысли. Потом Аи забрала поднос и удалилась, оставив Маомао одну в наступающих сумерках.

Она осталась сидеть у окна, глядя, как последние лучи солнца догорают на позолоченных крышах дворца. Завтра они уедут. Завтра начнётся что-то новое. И она должна быть готова.

***

Покои императора в этот вечер тоже были полны тихой, деловой суеты. Ка Дзуйгецу сидел за своим массивным письменным столом, заваленным бумагами, которые нужно было подписать или прочитать перед отъездом. Но его мысли постоянно уплывали от государственных дел.

Он думал о ней. О её бледном лице, о тени под глазами, которую он заметил сегодня утром, когда они ненадолго пересеклись в коридоре. Она улыбнулась ему — лёгкой, усталой улыбкой — и сказала, что всё готово к отъезду. Он кивнул, спросил, не нужно ли чего, она покачала головой.

Он хотел спросить прямо. Хотел сказать: «Маомао, ты беременна?» Но слова застряли у него в горле. Страх услышать ответ — любой ответ — парализовал его. Если да — что он скажет? Как будет выглядеть его радость на фоне того, как всё началось? Если нет — он почувствует облегчение или разочарование? И то, и другое казалось неправильным.

Он отложил кисть, которой подписывал указы, и провёл рукой по лицу. Усталость давила на виски. Но это была не только физическая усталость. Это была усталость от постоянного напряжения, от необходимости носить маску, от груза прошлого, который он тащил за собой, как каторжник — своё ярмо.

В дверь постучали. Твёрдый, отрывистый стук Гаошуня.

— Войдите.

Гаошуню вошёл и поклонился. Его лицо в свете масляных ламп казалось ещё более изборождённым, тени ложились в морщины, как в ущелья.

— Ваше Величество, последние распоряжения отданы. Ночная стража усилена на всём пути до гор. На вилле всё спокойно.

— Хорошо. Садись, Гаошунь.

Гаошунь опустился на стул по другую сторону стола. Он ждал, зная, что у господина есть что сказать.

Ка Дзуйгецу молчал некоторое время, собираясь с мыслями.

— Я видел её сегодня, — наконец сказал он. — Она выглядит... хрупкой.

Гаошунь кивнул.

— Служанка говорит, что утреннее недомогание было, но госпожа Маомао отказалась от врача. Говорит, что справится сама.

— Она всегда так говорит, — в голосе Ка Дзуйгецу прозвучала странная смесь досады и гордости. — Она ненавидит показывать слабость.

— Это качество достойно уважения, Ваше Величество. Но в данном случае... возможно, опасно.

— Я знаю. — Ка Дзуйгецу вздохнул. — Я приказал, чтобы в нашей свите был лучший дворцовый врач. Неявно. Чтобы он был под рукой, если что-то случится, но не привлекал внимания.

— Мудрое решение.

Наступила пауза. Ка Дзуйгецу снова взял кисть, покрутил её в пальцах, потом снова отложил.

— Гаошунь... что, если она действительно беременна? Как мне... как мне с ней говорить об этом? Как подойти к этому?

Гаошунь задумался. Он был солдатом, не советником по сердечным делам. Но он служил семье долго и видел многое.

— Ваше Величество, — начал он осторожно, — если это так, то это не только ваше дело. Это и её дело. Возможно, лучший подход — дать ей возможность сказать первой. Создать условия, в которых она почувствует себя в безопасности.

— вы не будете давить. Не будете требовать.

— Создать условия... — Ка Дзуйгецу повторил за ним. — Горы. Тишина. Уединение. Возможно, там...

— Именно, Ваше Величество. Поездка — это возможность. Вдали от дворца, от придворных, от всего этого... шума. Там может быть проще.

— Да. — Ка Дзуйгецу почувствовал, как в груди разливается слабая, но тёплая надежда. — Там может быть проще.

— Он снова помолчал, глядя на пламя лампы.

— А если она не скажет? Если промолчит всю поездку?

— Тогда, Ваше Величество, вам придётся решить — спрашивать или ждать дальше. Но если вы спросите... спросите мягко. Не как император, требующий отчёта. А как... как человек, который беспокоится.

— Как человек... — Ка Дзуйгецу усмехнулся беззвучно. — Иногда я сам забываю, как это.

— Вы помните, Ваше Величество, — тихо сказал Гаошунь. — В лесу, в том домике... там вы помнили.

— Да. Там я помнил.

Воспоминание о лесе, о тихом вечере у огня, о её руке в его руке — всё это нахлынуло на него, согревая изнутри. Там они были просто людьми. Может быть, в горах они снова смогут ими стать. Хотя бы на время.

— Хорошо, Гаошунь. Спасибо. — Ка Дзуйгецу кивнул, принимая решение. — Мы поедем. И посмотрим, что будет. Я... я постараюсь дать ей пространство. И время.

— Мудро, Ваше Величество.

Гаошунь встал, поклонился и вышел. Ка Дзуйгецу остался один в тишине своего кабинета. Он отодвинул бумаги, встал и подошёл к окну. Ночь уже полностью вступила в свои права. На небе горели звёзды — яркие, холодные, бесконечно далёкие.

Он думал о будущем. О ребёнке, который, возможно, уже существует. О женщине, которая носит его под сердцем. О том, как хрупка и сложна эта связь между ними. И о том, как сильно он хочет, чтобы у них было будущее. Настоящее будущее, а не продолжение прошлых ошибок.

— Завтра, — прошептал он в ночную тишину. — Завтра мы начнём этот путь.

***

Ночь опустилась на дворец, окутав его тёмным, бархатным покрывалом. В покоях Маомао давно погасили свет. Она лежала в постели, но сон не шёл. Через полуоткрытое окно доносились ночные звуки — крик совы, шелест листьев, далёкие шаги стражи.

Её тело устало, но разум отказывался отключаться. Он скакал от одной мысли к другой, как испуганная лошадь. Дорога. Три дня в пути. Как её организм отреагирует на тряску экипажа, на перемену обстановки, на усталость? Смолит ли она скрывать своё состояние от него все эти дни? Или момент для откровения представится раньше?

Она представляла себе горы. Высокие, покрытые лесами, увенчанные снежными шапками даже летом. Чистый, холодный воздух. Тишину, нарушаемую только ветром и криками птиц. Там, среди этой величавой природы, её маленькая тайна, её тревоги должны были показаться такими ничтожными. Или, наоборот, вырасти до размеров этих гор?

Она перевернулась на бок, прижав руку к животу. В темноте, в тишине, ей вдруг показалось, что она чувствует что-то — не движение, нет, до этого ещё далеко. Но какую-то... присутствие. Ощущение жизни, которая уже есть, которая растёт, независимо от её страхов и переживаний.

— Я защищу тебя, — прошептала она в темноту, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Что бы ни случилось. Я найду способ.

Это обещание, данное самой себе и тому крошечному существу внутри, принесло странное успокоение. Страх никуда не делся, но к нему добавилась решимость. Она не была беспомощной. Она была Маомао. Она пережила смерть отца, службу в старом дворце, интриги, яды, побег, возвращение, насилие, сложные отношения с императором. Она справится и с этим.

Постепенно, под убаюкивающий шёпот ночи, её веки начали тяжелеть. Мысли становились всё более обрывистыми, расплывчатыми.

*

Утро наступило с той неестественной быстротой, которая свойственна дням больших перемен. Ещё вчера казалось, что времени до отъезда — целая вечность, а теперь солнце уже заливало покои Маомао холодным, ясным светом, и за окном слышалась непривычно оживлённая суета.

Маомао проснулась ещё до рассвета, опередив даже самых усердных служанок. Привычная тошнота на этот раз была милостива — лишь лёгкое подташнивание, с которым удалось справиться парой имбирных леденцов и глубокими, размеренными вдохами у открытого окна. Воздух пах дорогой — пылью, лошадьми, чем-то далёким и неизведанным.

Она умылась ледяной водой, чтобы окончательно прогнать сон, и принялась за утренний туалет. Одежда была выбрана практичная, но не лишённая изящества — просторные штаны из мягкой ткани, удобные для долгой езды, тёплая кофта, поверх — длинный кафтан тёмно-зелёного цвета, почти такого же оттенка, как её знаменитое бальное платье. Цвет леса. Цвет свободы. Волосы она заплела в тугую, неброскую косу, чтобы они не мешались в пути.

Аи появилась, как всегда, вовремя, с подносом, на котором дымилась простая, но сытная каша и чашка травяного чая.

— Доброе утро, госпожа. Как вы себя чувствуете?

— Лучше, чем можно было ожидать, — честно ответила Маомао, принимая поднос. — Спасибо, Аи.

Она съела кашу, заставив себя проглотить каждую ложку. Еда была пресной, но именно это сейчас и требовалось её капризному желудку. Чай с мятой и мелиссой успокоил последние остатки тошноты.

Пока Маомао завтракала, Аи закончила последние приготовления. Она проверила, всё ли уложено в дорожные сумки, которые будут под рукой в карете: тёплый плед, подушка, книга, аптечка, фляга с водой, пакетик с сухарями и имбирными конфетами.

— Всё готово, госпожа, — доложила она, когда Маомао допила чай. — Осталось только надеть плащ. На улице прохладно.

Маомао встала, позволила Аи накинуть на её плечи тёплый, но лёгкий плащ с капюшоном. Девочка застегнула застёжки, поправила складки, и вдруг её ловкие пальцы замедлились, а лицо стало серьёзным до боли.

— Госпожа, — начала Аи, не поднимая глаз, — я... я хочу попросить вас об одном.

— О чём, Аи?

— Будьте счастливы. — Аи наконец подняла на неё взгляд, и в её глазах стояли слёзы, которые она отчаянно сдерживала. — Там, в горах. И... и всегда. И будьте начеку. Пожалуйста. Вы знаете, что здесь... во дворце... очень много недоброжелателей. Даже в поездке они могут быть рядом. Их глаза и уши повсюду.

Она говорила шёпотом, но каждое слово было отчеканено из страха и преданности. Маомао почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она знала это. Знала лучше, чем кто-либо. Яды в еде, подстроенные «несчастные случаи», шёпоты, порочащие репутацию... Дворцовая жизнь была полем битвы, где сражались не мечами, а намёками, ядами и интригами. И её положение — наложницы, к которой император явно благоволил, — делало её мишенью номер один для многих.

Она положила руку на плечо Аи. Девочка вздрогнула.

— Спасибо тебе, Аи, — сказала Маомао, и её голос звучал тёпло и твёрдо. — Спасибо за заботу и за преданность. Я буду осторожна. Обещаю. И ты тоже — береги себя. Не ввязывайся в разговоры, не доверяй никому. Помни, что даже стены в свитских повозках могут иметь уши.

Аи кивнула, быстро вытерла ладонью глаза.

— Я буду помнить, госпожа. Я буду вашими глазами и ушами там, где вы не сможете быть.

Маомао улыбнулась, и в её улыбке была благодарность, которую невозможно было выразить словами. Эта девочка, почти ребёнок, была одним из немногих лучей света в этом холодном, расчётливом мире.

— Пойдём, — сказала она. — Пора.

***

К девяти утра внутренний двор дворца напоминал муравейник, готовящийся к переселению. Десятки людей — слуги, охрана, повара, конюхи — сновали между каретами и повозками, проверяя упряжь, подтягивая ремни, укладывая последние тюки. Воздух был наполнен ржанием лошадей, окриками возниц, скрипом колёс и гулом приглушённых разговоров.

В центре всего этого стояли две главные кареты. Одна — более массивная, с императорскими инсигниями, закрытая, предназначенная для Ка Дзуйгецу. Другая — чуть меньше, но тоже роскошная, с зелёными шёлковыми занавесками на окнах — для Маомао. Рядом с ней суетилась Аи, давая последние указания носильщикам, куда ставить сундуки её госпожи.

Маомао вышла на крыльцо, и на мгновение её охватило головокружение от масштаба приготовлений. Она знала, что путешествие императора — это всегда событие, но видеть эту движущуюся крепость из людей и повозок было всё равно впечатляюще.

Её взгляд встретился с взглядом Ка Дзуйгецу, который стоял у своей кареты, обсуждая что-то с Гаошунем. Он был одет не в парадные одежды, а в практичный, но дорогой костюм для верховой езды — узкие штаны, высокие сапоги, тёмный кафтан, подпоясанный простым, но прочным ремнём. На нём не было короны, только скромная шляпа с полями, защищающая от солнца. Он выглядел... проще. Ближе к тому человеку из леса.

Увидев её, он кивнул Гаошуню и направился к ней. Его походка была уверенной, лёгкой, но в глазах Маомао уловила тень той же тревоги, что грызла её саму.

— Госпожа Маомао, — сказал он, останавливаясь перед ней. Его голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое напряжение. — Вы готовы к дороге?

— Да, Ваше Величество. Всё готово.

Он кивнул, его взгляд скользнул по её лицу, как бы ища признаки усталости или недомогания, но ничего не сказал. Вместо этого он сделал шаг в сторону своей кареты и жестом показал на неё.

— Я думаю, в пути нам будет удобнее вместе. Если вы, конечно, не против.

Маомао на мгновение замерла. Ехать с ним в одной карете... это означало провести рядом несколько часов в замкнутом пространстве. Возможность для разговора. И для молчания, которое может стать невыносимым. Но отказаться значило бы проявить неуважение или, что хуже, страх.

— Конечно, Ваше Величество, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Будет... приятно.

Он чуть заметно улыбнулся, и эта улыбка смягчила строгие линии его лица. Он подал ей руку, чтобы помочь подняться по ступенькам в карету. Его пальцы были тёплыми, сильными, и их прикосновение вызвало у Маомао знакомое, противоречивое чувство — и тревогу, и странное успокоение.

Внутри карета оказалась просторнее, чем можно было предположить снаружи. Мягкие сиденья, обитые тёмно-синим бархатом, небольшие столики, прикреплённые к стенкам, даже полки для книг. Окна были занавешены лёгкой тканью, пропускающей свет, но скрывающей от посторонних глаз.

Ка Дзуйгецу вошёл следом, сел напротив неё. Дверь закрылась, отрезав внешний шум. Наступила тишина, нарушаемая лишь их дыханием и далёким, приглушённым гулом двора.

Через несколько минут карета дёрнулась и плавно тронулась с места. Маомао почувствовала лёгкое покачивание, привычное движение колёс по булыжнику. Они ехали.

Первые минуты прошли в молчании. Ка Дзуйгецу смотрел в окно, Маомао — на свои руки, сложенные на коленях. Напряжение висело в воздухе, осязаемое, как запах ладана.

Наконец Ка Дзуйгецу обернулся к ней.

— Вам удобно? Не укачивает?

— Нет, всё хорошо, — ответила Маомао. — Карета очень устойчивая.

Он кивнул.

— Это специальная конструкция. Рессоры усилены, кузов подвешен особым образом. Чтобы меньше трясло на горных дорогах.

— Практично, — заметила Маомао. — Я оценила.

На его губах снова мелькнула улыбка.

— Я помню, как ты жаловалась на тряску в той телеге, когда мы ехали в лес.

— Маомао удивилась, что он вспомнил такую мелочь, да ещё и перешёл на «ты». В карете, наедине, протокол, казалось, отступил на второй план.

— Та телега была предназначена для перевозки дров, а не людей, — парировала она, и в её голосе зазвучали знакомые ему нотки лёгкой насмешки. — У неё и рессор-то, по-моему, не было. Просто доски на колёсах.

— Он рассмеялся — тихо, но искренне. Звук его смеха был приятным, низким.

— Ты права. Это был не самый комфортный экипаж. Но он довёз нас туда, куда нужно.

— Да, — согласилась Маомао, и её собственные губы дрогнули в улыбке. — Довёз.

Лёд был сломан. Напряжение начало рассеиваться, уступая место более лёгкой, почти дружеской атмосфере. Они заговорили о пустяках — о погоде, о видах за окном (они уже миновали городские ворота и выехали на загородную дорогу), о книгах, которые Маомао взяла с собой.

Дзуйгецу не спрашивал ни о чём серьёзном. Он отбросил мысли о возможной беременности, решив дать ей время и пространство. Если это правда, она скажет, когда будет готова. А если нет... то и волноваться не о чем. Сейчас важно было просто быть рядом. Наслаждаться её обществом, её острым умом, её неожиданными шутками.

Маомао, в свою очередь, чувствовала себя удивительно спокойно. Его присутствие, обычно такое подавляющее, сейчас не давило. Он был внимателен, но ненавязчив. Он слушал её рассказы о свойствах горных трав с искренним интересом, задавал умные вопросы. Иногда он рассказывал что-то сам — о истории этих мест, о том, как строилась дорога, по которой они ехали, о своих детских поездках в горы с отцом.

Время летело незаметно. Покачивание кареты, тихий разговор, мелькающие за окном поля и перелески — всё это сливалось в гипнотический, умиротворяющий поток. Маомао даже забыла на время о своей тайне, просто наслаждаясь моментом. Быть просто собой. С ним.

*

К полудню караван добрался до живописного места для привала — небольшой поляны у быстрой, прозрачной речки, сбегающей с предгорий. День выдался ясным, солнце грело, но не палило, а лёгкий ветерок приносил с гор прохладу и запах хвои.

Кареты остановились. Охрана быстро и эффективно оцепила поляну, разбила импровизированный лагерь. Слуги принялись разводить костры, доставать провизию, расстилать ковры для императора и его спутницы.

Ка Дзуйгецу вышел из кареты первым и снова подал руку Маомао. На свежем воздухе, после нескольких часов в замкнутом пространстве, она почувствовала прилив бодрости. Лёгкая тошнота, дремавшая где-то на задворках сознания, полностью отступила.

— Как самочувствие? — тихо спросил Ка Дзуйгецу, когда они отошли на несколько шагов от кареты, к краю поляны, откуда открывался вид на речку.

— Хорошо, — ответила Маомао, и это была правда. — Свежий воздух помогает.

Он кивнул, его взгляд скользнул по её лицу, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное.

— Я рад.

Они устроились на расстеленных коврах в тени большого старого дуба. Слуги быстро подали им обед — не холодные закуски с дороги, а горячую, простую, но вкусную еду, разогретую на костре: густой суп с бараниной и овощами, свежий хлеб, жареная на вертеле рыба, пойманная тут же, в речке, сладкие лепёшки с мёдом.

Запахи, смешавшись, создавали невероятно аппетитную атмосферу. Маомао, к своему удивлению, почувствовала голод. Она ела с удовольствием, отмечая про себя, что её желудок, наконец, успокоился и принимает пищу без протеста.

— Вы выглядите... оживлённой, — заметил Ка Дзуйгецу, наблюдая, как она с аппетитом уплетает кусок рыбы.

— Голод — лучший повар, — парировала Маомао, вытирая губы салфеткой. — А эта рыба... она действительно только что из воды. Чувствуется.

Он улыбнулся.

— Здесь, в предгорьях, реки чистые, ледниковые. Рыба в них особенная. В столице такой не найдёшь.

Маомао кивнула, отломила кусок хлеба.

— Вы часто бывали здесь в детстве?

— Да. С отцом. Мы приезжали сюда на охоту, на рыбалку. Иногда просто... чтобы побыть вдали от двора. — Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он видел не речку перед собой, а воспоминания. — Он говорил, что горы очищают мысли. Заставляют помнить, что ты — всего лишь человек, песчинка перед лицом вечности.

— Мудрые слова, — тихо сказала Маомао, следуя за его взглядом к бегущей воде. — Иногда во дворце кажется, что ты — центр вселенной. Что каждое твоё слово, каждый вздох имеет значение для целого мира. А здесь... — она сделала широкий жест рукой, охватывая и реку, и лесистые склоны, и высокое небо, — здесь понимаешь, насколько это иллюзия.

Ка Дзуйгецу смотрел на неё, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде удивления и глубокого одобрения.

— Именно так. Ты удивительно точно это формулируешь. Большинство людей при дворе... они либо боятся этого ощущения, либо, наоборот, бегут от него, стараясь заглушить роскошью и властью. А ты... ты просто видишь.

Маомао слегка покраснела от неожиданной похвалы и потупила взгляд в свою тарелку.

— Я просто наблюдаю. Как за травами. Каждое растение — часть большой системы. Оно важно, но не незаменимо. Если оно погибнет, система найдёт способ восстановиться. Дворец... он тоже система. Сложная, ядовитая, но система.

— Ты говоришь о нём, как о живом организме, — заметил Ка Дзуйгецу, отхлебнув вина из простой оловянной чашки. — И, наверное, ты права. Организм, который питается амбициями, страхом и лестью.

— А вы... вы его голова. Или сердце? — рискнула спросить Маомао, поднимая на него глаза.

Он задумался, его пальцы медленно вращали чашку.

— И то, и другое, наверное. И то, и другое одновременно устаёт. — Он вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть его положения. — Иногда хочется быть просто... рукой. Или ногой. Чтобы кто-то другой решал, куда идти и что думать.

Это была удивительно откровенная фраза для императора. Маомао почувствовала, как в груди что-то сжимается — смесь жалости и понимания. Она видела эту усталость в нём. Видела, как он иногда замирает у окна своего кабинета, глядя вдаль пустым взглядом. Видела, как его плечи слегка сгибаются под невидимым грузом.

— Но вы не можете, — просто сказала она. — Потому что если голова перестанет думать, а сердце — биться, организм умрёт.

Он резко посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то острое, почти болезненное.

— Ты не боишься говорить такие вещи?

— Почему я должна бояться? — Маомао пожала плечами, но внутри её сердце колотилось. Она перешла невидимую черту, заговорив с ним как с равным, даже как с пациентом, которому ставят диагноз. — Это правда. И вы сами это знаете. Лучше, чем кто-либо.

— Да, — тихо признал он. — Знаю. Просто... редко кто говорит об этом вслух. Все либо льстят, либо боятся, либо замышляют что-то. А ты... ты просто констатируешь факт. Как о погоде.

— Я аптекарь, — напомнила она ему с лёгкой улыбкой. — Для нас факты — основа всего. Нельзя лечить болезнь, если не признать, что она есть.

Он рассмеялся, но в смехе его слышалась горечь.

— Так каков же диагноз, госпожа аптекарь? Что с этим организмом под названием Дворец?

Маомао на секунду задумалась, её взгляд стал аналитическим, отстранённым.

— Организм болен хроническим отравлением. Ядами лести, интриг и страха. Иммунитет ослаблен постоянными внутренними конфликтами. Лечение... — она сделала паузу, — лечение сложное. Требует полной смены диеты и образа жизни. А это болезненно. Организм будет сопротивляться.

Ка Дзуйгецу слушал её, затаив дыхание. Метафора была настолько точной, что становилось почти страшно.

— А есть ли надежда на выздоровление?

— Есть всегда, — уверенно сказала Маомао. — Но нужен хороший врач. Терпеливый. Решительный. И готовый применять не только сладкие микстуры, но и горькие пилюли, и даже... хирургические методы, если потребуется.

Он долго смотрел на неё, и в его глазах плескалась целая буря эмоций: восхищение, усталость, надежда, отчаяние.

— А ты могла бы быть таким врачом? — спросил он наконец, и в его голосе не было вызова, только искренний, почти наивный вопрос.

Маомао замерла. Вопрос был слишком личным, слишком глубоким. Она — наложница, женщина без формальной власти, с тёмным прошлым и неясным будущим. Что она могла?

— Я... я не знаю, — честно ответила она. — Я умею лечить тела. И, наверное, распознавать яды в людях. Но лечить целую систему... это не моя компетенция.

— Но ты видишь болезнь, — настаивал он. — И это уже больше, чем могут большинство. Большинство видят только симптомы — богатство, власть, роскошь. И думают, что это здоровье.

Разговор зашёл в опасные воды. Маомао почувствовала, что нужно сменить тему, пока она не сказала чего-то, что не сможет взять назад.

— Возможно, — осторожно сказала она. — Но сегодня, пожалуй, не день для постановки диагнозов. Сегодня день для... для этой прекрасной рыбы и этого свежего воздуха.

Она улыбнулась ему, и в её улыбке была лёгкая, почти кокетливая просьба отступить. Ка Дзуйгецу понял намёк. Он кивнул, и напряжение между ними немного спало.

— Ты права. Прости. Я увлёкся.

— Не за что. — Маомао отломила ещё кусок хлеба. — Это был... интересный разговор.

— Интересный, — согласился он. — И редкий. Спасибо.

Они доели обед в более лёгкой атмосфере, перекидываясь случайными замечаниями о пейзаже, о предстоящей дороге. Слуги тем временем убрали посуду, долили чай в их чашки — на этот раз травяной, ароматный, с горными травами.

*

После еды Ка Дзуйгецу предложил немного пройтись, размять ноги после долгого сидения в карете. Маомао с готовностью согласилась. Ей тоже хотелось движения, хотелось почувствовать землю под ногами.

Они встали и неспешным шагом направились к реке. Гаошунь, заметив их движение, сделал едва уловимый знак охране, и несколько человек незаметно заняли позиции вокруг, обеспечивая безопасность, но не нарушая уединения.

Берег реки был усыпан мелкой, отполированной водой галькой. Вода бежала быстро, с тихим, но мощным журчанием, разбиваясь о крупные камни и образуя небольшие водовороты и пену. Воздух здесь был ещё прохладнее, напоённый свежестью и запахом влажного камня и водорослей.

Ка Дзуйгецу шёл рядом, его шаг был неторопливым, подстраивающимся под её более медленный ритм. Он молчал, давая ей насладиться моментом. Маомао закрыла глаза на мгновение, вдыхая полной грудью. Это было прекрасно. Так отличалось от спёртого, напоённого благовониями воздуха дворца.

Высоко в небе парил ястреб, выписывая плавные круги. Где-то в кустах на противоположном берегу щебетали птицы.

— Здесь хорошо, — сказала она наконец, открыв глаза. — Очень хорошо.

— Да, — просто ответил Ка Дзуйгецу. Он остановился, глядя на воду. — Когда-то я мечтал построить здесь небольшой дом. Совсем простой. Из камня и дерева. Приезжать сюда, когда станет невмоготу во дворце.

— Почему не построили? — спросила Маомао.

Он усмехнулся беззвучно.

— Потому что даже такой простой дом стал бы сразу не просто домом, а «Императорской горной резиденцией». Потянулись бы придворные, просители, охранники, слуги. Всё превратилось бы в филиал дворца, только в горах. Уединения не получилось бы.

Маомао кивнула, понимая. Его положение не позволяло ему быть просто человеком. Даже здесь, вдали от столицы, он был в первую очередь императором.

— Жаль, — тихо сказала она.

Он повернулся к ней, и в его глазах было что-то глубокое, тёплое.

— Но сейчас, — сказал он, — сейчас у меня есть нечто лучшее, чем дом. У меня есть момент. Здесь и сейчас. С тобой. И никто не требует от меня решений, никто не кланяется, никто не шепчет за спиной. На несколько минут... я могу быть просто человеком, гуляющим у реки с красивой женщиной.

Его слова, сказанные тихо, но с непоколебимой уверенностью, заставили Маомао похолодеть и вспыхнуть одновременно. Красивой женщиной. Он назвал её красивой не как комплимент, а как констатацию факта. И в этом было что-то невероятно искреннее.

Она не нашлась, что ответить. Просто стояла, глядя на воду, чувствуя, как её щёки горят.

Ка Дзуйгецу не настаивал на ответе. Он просто стоял рядом, разделяя с ней тишину и красоту этого места.

Через некоторое время он наклонился, подобрал с земли плоский камень и ловким движением запястья запустил его в воду. Камень трижды отскочил от поверхности, прежде чем утонуть.

— Хороший бросок, — заметила Маомао, пытаясь вернуть разговору лёгкость.

— Детство не прошло даром, — улыбнулся он. — Хочешь попробовать?

Маомао колебалась. Она никогда не умела пускать «блинчики». В её детстве были травы, книги, помощь отцу-аптекарю, а не игры у реки.

— Я... не умею.

— Я научу.

Он подобрал ещё один плоский камешек, круглый и гладкий, и протянул ей. Их пальцы соприкоснулись, и снова эта вспышка тепла, знакомого и тревожного.

— Вот, держи вот так, — он осторожно поправил положение камня в её пальцах. Его прикосновения были лёгкими, но уверенными. — Большой палец здесь. Указательный — здесь. Теперь, когда бросаешь, нужно не просто кинуть, а как бы... закрутить его. И бросить почти параллельно воде. Вот так.

Он взял её руку в свою, мягко направляя движение. Маомао почувствовала, как её сердце забилось чаще. Его близость, его тёплые, сильные пальцы, обхватывающие её руку... это было одновременно и смущающе, и приятно.

— Попробуй, — прошептал он ей почти в ухо.

Маомао сделала бросок. Камень шлёпнулся в воду и сразу утонул.

— Не получилось, — разочарованно вздохнула она.

— Попробуй ещё. Ты слишком напрягла руку. Нужно расслабиться. И закрутить сильнее.

Он снова помог ей, его рука всё ещё лежала на её. Второй бросок. Камень отскочил один раз и ушёл под воду.

— Уже лучше! — ободрил он. — Ещё раз.

Третий бросок. Камень прыгнул по воде дважды, прежде чем исчезнуть.

— Вот видишь! — Ка Дзуйгецу засмеялся, и в его смехе звучала искренняя радость. — Ты способная ученица.

Маомао улыбнулась, чувствуя глупую, детскую гордость. Она сделала это. Пусть всего два раза, но сделала.

— Спасибо, — сказала она. — За урок.

— Всегда пожалуйста, — ответил он, и его глаза сияли. — Может, в горах, если найдём подходящее озеро, устроим настоящее соревнование.

— Это звучит... заманчиво, — призналась Маомао.

Они ещё немного постояли у воды, бросая камни и просто глядя на течение. Разговор тек так же легко и непринуждённо, как река перед ними. Они говорили о пустяках — о том, как меняется цвет воды в зависимости от глубины, о рыбах, которые мелькали в глубине, о том, какие травы могут расти на влажных камнях.

Ка Дзуйгецу слушал её рассказы о растениях с тем же вниманием, с каким она слушала его истории о детстве. Он задавал вопросы, уточнял, иногда шутил. И Маомао ловила себя на том, что смеётся — легко, естественно, без оглядки на то, уместно ли это.

В какой-то момент, когда она наклонилась, чтобы подобрать особенно красивый камень с прожилками, её слегка закружилась голова. Она выпрямилась слишком резко, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Она неуверенно шагнула, и Ка Дзуйгецу мгновенно подхватил её под локоть, не давая упасть.

— Всё в порядке? — его голос прозвучал тревожно, близко к её уху.

— Да, да, — поспешно сказала Маомао, стараясь отдышаться. — Просто... резко встала. Голова закружилась.

Он не отпускал её руку, его пальцы слегка сжали её локоть.

— Ты уверена? Может, тебе присесть?

— Нет, нет, всё прошло. — Она попыталась улыбнуться, чтобы его успокоить. — Просто маленький момент. Всё хорошо.

Он смотрел на неё, и в его глазах была не просто тревога, а что-то более глубокое — догадка, надежда, страх. Он видел её бледность, чувствовал лёгкую дрожь в её руке. Но он ничего не сказал. Только медленно, нехотя отпустил её, как будто боясь, что она упадёт, если он её отпустит.

Может, нам вернуться? — предложил он. — Скоро нужно будет двигаться дальше.

Да, наверное, — согласилась Маомао, всё ещё чувствуя лёгкую слабость в ногах.

Он предложил ей руку, и на этот раз она приняла её без колебаний. Его поддержка была твёрдой, надёжной. Они медленно пошли обратно к лагерю.

По пути они молчали, но это молчание было уже другим — не неловким, а задумчивым, наполненным невысказанными мыслями. Маомао чувствовала, как его взгляд время от времени останавливается на ней, изучающе, заботливо. Она знала, что он что-то подозревает. И часть её хотела сказать ему прямо сейчас, здесь, на этой тропинке, пока смелость не ушла. Но другая часть, более осторожная, шептала: «Нет, не сейчас. Не здесь. В горах.»

Обратный путь к лагерю был недолгим, но для Маомао он показался вечностью. Каждый шаг отдавался лёгким гулом в висках, земля под ногами казалась ненадёжной, как палуба корабля в шторм. Она цеплялась за руку Ка Дзуйгецу, чувствуя, как его пальцы сжимают её локоть с почти болезненной силой — не от грубости, а от сдерживаемого беспокойства.

Он не спрашивал больше ни о чём. Он просто вёл её, его шаг был размеренным, твёрдым, словно он пытался передать ей часть своей устойчивости через это прикосновение. Его молчание было красноречивее любых слов. В нём читались вопросы, которые он не решался задать, и страх, который он не хотел показывать.

Когда они подошли к коврам, на которых недавно обедали, слуги уже почти всё убрали. Аи, заметив их приближение, бросилась навстречу, её лицо было бледным от испуга.

— Госпожа! Что случилось? Вам плохо?

— Всё в порядке, Аи, — поспешно сказала Маомао, пытаясь выпрямиться и отнять руку у Ка Дзуйгецу. Но он не отпускал. — Просто немного закружилась голова. От солнца, наверное.

— Позвольте, я принесу воды! — Аи уже повернулась, но Ка Дзуйгецу остановил её взглядом.

— Принеси. И пусть врач подойдёт.

— Нет! — вырвалось у Маомао резче, чем она планировала. Она почувствовала, как рука Ка Дзуйгецу снова сжалась. — Нет, не нужно врача. Я просто присяду. И выпью воды. Всё пройдёт.

Она посмотрела на него, пытаясь вложить в свой взгляд всю твёрдость, на какую была способна. Их взгляды встретились — её, полный решимости и скрытой мольбы, и его, тёмный, непроницаемый, но в глубине которого бушевала буря.

— Хорошо, — наконец сказал он, и его голос звучал неестественно ровно. — Воды. И тени.

Он помог ей опуститься на сложенное одеяло, которое слуги поспешно подстелили под развесистым дубом. Аи принесла кувшин с прохладной водой и чашку. Маомао выпила медленно, маленькими глотками, чувствуя, как жидкость освежает её изнутри, разгоняя туман в голове.

Ка Дзуйгецу стоял рядом, наблюдая за каждым её движением. Он не садился, его поза была напряжённой, как у хищника, готового к прыжку. Гаошунь, стоявший в нескольких шагах, обменялся с ним быстрым, понимающим взглядом.

Через несколько минут Маомао действительно почувствовала себя лучше. Слабость отступила, осталась лишь лёгкая усталость, но с ней она уже научилась жить.

— Видите? — сказала она, пытаясь улыбнуться. — Всё в порядке. Просто нужно было отдышаться.

Ка Дзуйгецу кивнул, но в его глазах не было убеждённости.

— Ты уверена, что сможешь продолжать путь? Мы можем задержаться здесь, если нужно.

— Нет, — твёрдо сказала Маомао. — Я не хочу задерживать весь караван. И мне действительно лучше. Давайте поедем.

Она встала, на этот раз уже без помощи, чтобы доказать свою состоятельность. Мир не поплыл перед глазами. Она сделала несколько шагов — устойчиво, уверенно.

Ка Дзуйгецу наблюдал за ней, и на его лице появилось сложное выражение — облегчение, смешанное с недоверием и той самой невысказанной догадкой, которая, казалось, жгла его изнутри.

— Хорошо, — снова сказал он. — Но если тебе снова станет плохо в дороге, ты сразу скажешь. Обещаешь?

— Обещаю, — ответила Маомао, и на этот раз её улыбка была более искренней. Его забота, пусть и подавляющая, трогала её. В нём не было гнева или раздражения из-за задержки, только искренняя, почти паническая тревога за неё.

Они вернулись к карете. На этот раз, когда Ка Дзуйгецу подал ей руку, чтобы помочь подняться, его прикосновение было более нежным, почти бережным. Он усадил её на мягкое сиденье, поправил подушку за её спиной, накинул на её колени лёгкий плед, хотя на улице было тепло.

— Тебе не жарко? — спросила Маомао, удивлённая такой опекой.

— Лучше перестраховаться, — просто сказал он, садясь напротив. Его взгляд снова стал изучающим. — Ты всё ещё бледная.

— Это моя обычная красота, — парировала Маомао, пытаясь разрядить обстановку шуткой. — Фарфоровая кожа. Очень модно при дворе, между прочим.

Он фыркнул, и уголки его губ дрогнули в почти-улыбке.

— Твоя «фарфоровая кожа» сегодня выглядит более... прозрачной, чем обычно.

Маомао почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Он был слишком наблюдательным. Слишком внимательным к деталям, которые она пыталась скрыть.

— Путешествие утомляет, — сказала она, отводя взгляд к окну. — Даже в такой комфортной карете.

Он не ответил. Просто продолжал смотреть на неё, и его молчание было тяжелее любых вопросов.

*

Карета снова тронулась в путь. Первые несколько минут они ехали молча. Маомао прикрыла глаза, делая вид, что дремлет, но на самом деле она чувствовала на себе его взгляд, словно физическое прикосновение.

Наконец Ка Дзуйгецу заговорил, и его голос в полумраке кареты прозвучал глухо, задумчиво.

Ты помнишь наш первый разговор в лесу? В том домике?

Маомао открыла глаза. Воспоминание нахлынуло на неё — запах старого дерева и дыма, треск поленьев в очаге, его фигура, сидящая напротив, усталая, без императорских регалий.

— Помню, — тихо сказала она. — я спросила, «что между нами?»

— И ты ответил, «а что бы ты хотела?» — Он сделала паузу. —
— а после я показала.

— Скажи честно. — сказал парень, смотря девушке прямо в глаза. — ты ненавидишь меня?

Вопрос застал её врасплох. Он был слишком прямым, слишком личным. Она смотрела на него, на его лицо, освещённое полосками света, пробивающимися сквозь занавески. Он не выглядел как император в этот момент. Он выглядел как человек, который боится услышать ответ.

— Я... — начала она, и слова застряли у неё в горле. Ненависть? Нет, это было не то слово. Слишком простое, слишком жаркое. Её чувства к нему были сложным клубком, где гнев и обида переплетались с благодарностью, страх — с доверием, а боль — с чем-то, что она боялась назвать.

— Я не ненавижу вас, — наконец выдохнула она. — Были моменты, когда я боялась. Были моменты, когда я злилась. Но ненависть... ненависть требует слишком много сил. И она бесполезна. Она ничего не меняет.

Он слушал, не двигаясь, его глаза не отрывались от её лица.

— А что меняет? — спросил он почти шёпотом.

Прощение? — предположила Маомао, но тут же покачала головой. — Нет, не прощение. Это тоже слишком громкое слово. Понимание, может быть. Принятие того, что было. И... и попытка строить то, что может быть.

Он закрыл глаза на мгновение, и его лицо исказила гримаса боли.

— То, что было... — повторил он. — Я не могу изменить то, что было. Ни свои поступки, ни твою боль. Иногда мне кажется, что этот груз... он раздавит меня.

Его признание, такое же сырое и незащищённое, как её собственное, тронуло что-то глубоко внутри неё. Она видела его раскаяние. Видела его попытки загладить вину — не словами, а действиями. Давая ей пространство, уважая её границы, уча её защищаться, проводя с ней время как с человеком, а не как с собственностью.

— Вы уже меняете то, что было, — тихо сказала она. — Каждым днём, когда вы не требуете, а спрашиваете. Каждым разом, когда вы слушаете, а не приказываете. Прошлое не стирается, но... но над ним можно построить что-то новое. Если оба хотят.

Он открыл глаза, и в них была такая надежда, такая уязвимость, что у Маомао перехватило дыхание.

— А ты? — спросил он, и его голос дрогнул. — Ты хочешь? Строить что-то новое?

Это был самый важный вопрос, который он когда-либо задавал ей. От ответа зависело всё — их будущее, будущее ребёнка, который, возможно, уже был частью этого будущего.

Маомао смотрела на него, и в её памяти всплывали обрывки их общей истории. Ужас той ночи. Но также и его руки, осторожно поправляющие её пальцы на камне у реки. Его смех, когда она шутила. Его усталые глаза, когда он говорил о бремени власти. Его забота сегодня, его страх за неё.

Она не могла дать простой ответ. Не сейчас. Не когда её собственные чувства были такими запутанными, а её тело хранило тайну, которая всё меняла.

— Я не знаю, — честно сказала она. — Я... я хочу понять. И я хочу, чтобы вы тоже понимали. Не как император и наложница. А как... как мы. Со всей нашей болью, ошибками и... и возможностями.

Он кивнул, и в его кивке была печальная мудрость.

— Это справедливо. Я не имею права требовать большего. — Он вздохнул. — Но знай, Маомао... что бы ни было в прошлом, что бы ни случилось в будущем... я... — он запнулся, подбирая слова, — я ценю тебя. Не только за красоту или ум. А за... за ту правду, которую ты несёшь. За ту силу, которая в тебе есть. Даже когда эта сила направлена против меня.

Его слова, сказанные без пафоса, без императорского величия, проникли в неё глубже, чем любые клятвы в любви. Он видел её. Не просто женщину, которую желал, а личность. Со всеми её шипами, со всей её сложностью.

— Спасибо, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Это... много значит.

Он улыбнулся — печально, но искренне.

— Пожалуйста.

Они снова замолчали, но на этот раз тишина между ними была другой. Не неловкой, а... мирной. Признав сложность своих чувств, они как будто сняли с себя бремя необходимости что-то решать прямо сейчас. Они могли просто быть. Два человека в карете, едущие в горы, с грузом прошлого за плечами и неясным будущим впереди.

*

Она чувствовала его взгляд на себе, но теперь он не был тяжёлым. Он был... тёплым. Защищающим.

Постепенно покачивание кареты, монотонный стук колёс и эмоциональное истощение взяли своё. Маомао погрузилась в лёгкую, тревожную дремоту, где образы реки, его лица, камней, прыгающих по воде, смешивались в странный, беспокойный сон.

Ка Дзуйгецу не спал. Он сидел, глядя на её спящее лицо, такое беззащитное в покое. Её ресницы отбрасывали тени на бледные щёки, губы были слегка приоткрыты. Она была красивой, но его восхищала сейчас не красота, а та внутренняя сила, которая сквозила даже в её уязвимости.

Он думал о её словах. «Строить что-то новое». Мог ли он? Мог ли он оставить прошлое позади и построить с ней настоящее? Не как император с наложницей, а как мужчина с женщиной, которую он... которую он что?

Любил?

Слово вспыхнуло в его сознании, яркое и пугающее. Любовь. Он не был уверен, что знает, что это такое. Его чувства к ней были слишком сложными, слишком окрашенными виной, желанием, уважением, страхом потерять её. Но было ли это любовью? Имел ли он право называть это так, после всего, что он сделал?

Он не знал. Но он знал одно: она стала для него необходимой. Как воздух. Как тихая гавань в бушующем море дворцовых интриг. Как правда в мире лжи.

И если она действительно носит его ребёнка... мысль снова пронзила его, острая и сладкая одновременно. Ребёнок. Их ребёнок. Плод той страшной ночи? Это будет их продолжение. Их шанс начать всё с чистого листа.

Но он не смел надеяться. Не смел строить планы, пока она сама не подтвердит. Пока она не доверится ему.

Он наклонился вперёд, осторожно поправил плед, сползший с её плеча. Его пальцы едва коснулись ткани, но она всё равно вздрогнула во сне, и её лицо исказилось лёгкой гримасой беспокойства.

— Тихо, — прошептал он, больше самому себе, чем ей. — Всё хорошо. Спи.

И, как будто услышав его, её лицо снова расслабилось, дыхание стало ровнее.

Ка Дзуйгецу откинулся на спинку сиденья, глядя в потолок кареты. Завтра они будут в горах. И там... там что-то должно решиться. Он чувствовал это в воздухе, в напряжении между ними, в её скрытности и в своей собственной надежде.

Он только молился (хотя давно разучился молиться), чтобы это решение не принесло новой боли. Ни ей. Ни ему. Ни тому крошечному существу, которое, возможно, уже начало свою жизнь в её чреве.

От автора:
Далеко от канона. Прошу прощения за ошибки, и несостыковки. Надеюсь вам интересно, спасибо за прочтение. Пиши в комментариях, нравится ли вам и ждете ли вы продолжения. Всех люблю❤️