Вспышка слева || Том Каулитц/ОПЖ

Берлин встретил нас не просто гулом, а яростным, нечеловеческим ревом. Воздух вокруг отеля «Adlon» у черного входа дрожал от энергии. Сотни глоток, надрываясь, выкрикивали имена близнецов, и этот ультразвук, казалось, мог дробить камни, а не только барабанные перепонки. Сквозь толстый слой шумоизоляции лимузина я всё равно чувствовала эту вибрацию — словно сидела внутри огромной гитарной колонки, готовящейся взорваться.

— Лина, не тормози! Лови эмоции фанаток! — рявкнул Марк, едва первый лимузин остановился. Он уже выпрыгивал на мостовую, на ходу выхватывая свою «Лейку». — Мне нужны слезы, плакаты, эта их безумная, почти животная любовь! Давай, работай!

Я вывалилась из машины следом, едва не запутавшись в ремнях двух тяжеленных кофров. Мир вокруг меня превратился в калейдоскоп из ослепляющих вспышек чужих камер. Голоса, казавшиеся единым зверем, наступали, обволакивая со всех сторон. Охрана, похожая на черные монолиты, уже выстроила живой коридор, отсекая толпу девчонок, которые с маниакальным упорством бросались под колеса, пытаясь дотянуться до своих кумиров. Их лица были искажены восторгом, надеждой и почти религиозным поклонением. Мне хотелось сделать их кадры – эти эмоции были чистой правдой, которую так любила камера.

А затем из лимузина вышли они. И хаос достиг своей точки кипения.

Том Каулитц шел первым. Накинутый капюшон необъятной толстовки поверх кепки скрывал часть его лица, бросая глубокие тени. Но его походка — эта ленивая, вальяжная, чуть раскачивающаяся поступь, присущая лишь ему — выдавала его за версту. Он не махал руками, не улыбался толпе. Он просто шел, засунув руки глубоко в карманы широких штанов, с видом человека, которому глубоко плевать на весь этот цирк. Зато Билл, шедший следом, напротив, сиял, как начищенная монета, посылая воздушные поцелуи и растворяясь в обожании. Густав и Георг замыкали процессию, обмениваясь быстрыми, усталыми взглядами.

Я подняла свой «Никон», почувствовав его привычный вес в руках. Он был моим щитом и моим оружием. Щелк. Щелк. В объективе мелькали искаженные восторгом лица, тянущиеся руки, блестящие от слез глаза. Я ловила эти моменты, зная, что Марку они понравятся. Но мой палец замер на спусковой кнопке, когда в кадр попал Том. Он уже почти достиг дверей отеля, но на секунду обернулся. Его взгляд скользнул по толпе — холодный, почти отсутствующий, безжизненный, как у хищника, который просто ждет. И вдруг он нашел меня. Среди десятков фотографов, сквозь мигающие вспышки и крики, он посмотрел именно в мой объектив.

Он не улыбнулся. Его губы не дрогнули. Он просто едва заметно, почти неосознанно кивнул, словно проверяя: «Ты здесь, кнопка? Снимаешь?»

И скрылся за автоматическими дверями, оставив меня одну наедине с этим безумным ревом и своим собственным, внезапно участившимся сердцебиением.

*

Вечер в отеле пролетел как в лихорадке. Моя комната, стандартный люкс с видом на город, казалась стерильной и безжизненной после хаоса снаружи. Но я не успела насладиться тишиной. Марк, в своем обычном стиле, заставил меня три часа кряду сортировать снимки, чистить карты памяти, которые копились с невероятной скоростью, и бегать в лобби за его невыносимо крепким эспрессо. Мои пальцы, привыкшие к кнопкам камеры, уже ныли от постоянного кликанья мышью. Только к полуночи он, наконец, отпустил меня, бросив через плечо:

— В два часа ночи — саундчек на арене. Группа хочет прогнать новый трек в полной тишине. Ты идешь со мной. Будешь снимать «процесс созидания». — Он повернулся ко мне, прищурив глаз. — И ради бога, Лина, надень что-то менее шумное. Твои ботинки скрипят на весь зал, а в пустой арене это будет звучать как конный галоп.

Я устало кивнула, глядя на свои верные, но явно не бесшумные «Мартинсы». Я мечтала о горячем душеи падении лицом в подушку, но вместо этого меня ждал холодный бетон концертной арены и рок-звезды в процессе «созидания». Я знала, что Марк был прав: в тишине даже шорох ткани звучал бы как гром. Перебирая свой скудный гардероб, я нашла самое темное и мягкое, что у меня было: старые черные джинсы, потертую, но тихую худи и кеды. Негласный дресс-код для призраков закулисья.

Пока я собирала снаряжение – заряжала аккумуляторы, протирала линзы, проверяла вспышку (которую Том запретил использовать), – я невольно думала о нем. О Томе. Его взгляд в аэропорту, этот едва заметный кивок. Он видел меня. Он, привыкший к сотням глаз, направленных на него, выделил именно мой, невидимый, спрятанный за объективом. Это было странно. И чертовски интригующе. За полгода работы с Марком я видела многих знаменитостей, но никто из них не вызывал такого сложного, двойственного чувства. В нем была какая-то raw-энергия, необузданная сила, которую он пытался спрятать за маской безразличия. И моя камера жаждала поймать эту правду.

В час тридцать мы уже были на Mercedes-Benz Arena. Огромная чаша стадиона в темноте выглядела не просто жутковато, а монументально. Это был храм, посвященный музыке, и сейчас он спал, ожидая своего пробуждения. Пустые трибуны, уходящие в бесконечность, казались черными провалами. На сцене горело всего несколько дежурных ламп, заливая пространство густым, синим, почти инопланетным светом. Запах металла, пыли, старых проводов и чего-то электрического висел в воздухе.

— Иди к звукорежиссеру, возьми проходку на саму сцену, — скомандовал Марк, указывая рукой. — Я буду снимать с трибун на длинном фокусе, мне нужен общий план. А ты... попробуй подобраться поближе. Поймай их в процессе. Но не отсвечивай. Будь тенью.

Я кивнула, ощущая тяжесть своего «Никона» на шее. Мои кеды, к счастью, оказались достаточно бесшумными. Сцена, издалека казавшаяся крошечной, вблизи оказалась огромным, сложным лабиринтом из проводов, мониторов и аппаратуры. Здесь уже копошились техники, проверяя оборудование. Густав, в своей вечной кепке, сосредоточенно проверял барабанную установку. Короткие, резкие удары по тарелкам и басам эхом разлетались по пустому залу, словно выстрелы, отражаясь от стен и возвращаясь обратно. Георг, ссутулившись над басом, настраивал его, низкий гул которого вибрировал у меня прямо в груди, проходя сквозь кости.

Билла пока не было. Но был Том.

Он сидел на высоком барном стуле в самом центре сцены, обняв свою белую гитару Gibson, словно она была частью его самого. На нем была черная майка-алкоголичка, открывающая множество татуировок на руках, и широкие спортивные штаны. Дреды, сейчас распущенные, небрежно падали ему на плечи и спину. Он что-то тихо наигрывал, полностью погруженный в себя, его пальцы порхали по грифу, извлекая мелодию, которая была слишком сложной и интимной для обычной репетиции. Я почувствовала, что это не то, что он играет на концертах. Это было что-то другое. Его музыка. Его душа.

Я замерла у самого края сцены, за колонкой, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить эту хрупкую, почти священную тишину. В этом огромном, пустом пространстве, залитом синим светом, он казался... не маленьким, нет. Он казался единственным живым, пульсирующим элементом, центром притяжения всей этой тишины. На его лице, обычно скрытом за наглой усмешкой, сейчас читалось только чистое, глубокое сосредоточение. Он не смотрел ни на кого, его глаза были прикрыты. Он был просто музыкантом. Без масок, без поз. Настоящим.

Медленно, стараясь не издать ни звука, я подняла камеру. Вспышку я отключила еще в отеле — обещание мусорки было слишком свежим в памяти. Я выставила настройки на максимум, пытаясь поймать тот скудный синий свет, который падал на его пальцы, скользящие по струнам, на изгиб его брови, на нервную складку между ними.

Тихий щелчок затвора.

Том перестал играть. Струны еще вибрировали, но звук затих. Он не поднял головы, но я увидела, как его губы тронула едва заметная усмешка. Она не была злой или пренебрежительной. Скорее, она была... предвкушающей.

— Ты как ниндзя, Лина, — произнес он в микрофон. Его голос,усиленный тысячами ватт динамиков, прогрохотал над стадионом, заставив меня вздрогнуть. Этот звук прошел сквозь меня, заставляя внутренности сжаться. — Если бы я не знал, что ты здесь, я бы решил, что у меня галлюцинации. Или что я допился до чертиков.

Я медленно вышла из тени колонки на свет, ощущая, как все взгляды на сцене (немногочисленные, но тяжелые) устремились на меня.

— Извини. Марк сказал снимать «процесс». И не отсвечивать.

Том наконец поднял взгляд. Его глаза в синем свете казались почти черными омутами, и в них не было ни тени вчерашней усталости — только острый, пронизывающий интерес. Он отложил гитару в сторону и жестом, властным и не терпящим возражений, подозвал меня ближе.

— Подойди сюда.

Я неуверенно поднялась на сцену, чувствуя, как мои кеды бесшумно скользят по гладкому полу. Здесь, наверху, всё ощущалось иначе: арена казалась еще огромнее, воздух был тяжелым, пропитанным запахом канифоли, пыли, раскаленных ламп и его терпкого парфюма.

— Ну и что ты там нашла в своем видоискателе, пока я был "в процессе созидания"? — он протянул руку, требуя камеру. — Опять ищешь мою «настоящую» рожу? Или ты надеялась поймать меня за пением в расческу?

— Я ищу момент, когда ты не притворяешься, — ответила я, ощущая легкий дрожь в голосе, но стараясь выглядеть максимально уверенно. Я неохотно передала ему аппарат. Его пальцы, горячие и сильные, слегка коснулись моих. — Но это сложно. Ты притворяешься, кажется, даже когда дышишь.

Том замер с камерой в руках. Он посмотрел на меня — долго, внимательно, пронзительно, — а затем начал листать фото. Я видела, как меняется его выражение лица. От ленивого пренебрежения к странной, тяжелой серьезности. Он пролистал все кадры саундчека. Мои снимки его рук, сосредоточенного лица, откинутых назад дредов. Каждый снимок был без вспышки, пойманный в естественном, слабом свете.

— Эти кадры... — он запнулся, его голос стал чуть тише, потеряв свою обычную надменность. — Ты зачем сняла, как я поправляю медиатор? Это же мусор. Это не то, что фанатки хотят видеть.

— Это не мусор, Том, — я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. — У тебя в этот момент руки не дрожали. И взгляд был такой... как будто ты не на стадионе, а где-то очень далеко. Дома, может быть? Там, где ты не должен быть «Томом Каулитцем из Tokio Hotel».

Том резко вернул мне камеру, почти впихнув её мне в руки. Он встал, и его высокая, массивная фигура нависла надо мной, отбрасывая тень. Его близость снова подействовала на меня как электрический разряд. По телу пробежали мурашки.

— У меня нет дома, кнопка. Мой дом — этот автобус и отели, — его голос стал жестче. Он подошел к самому краю сцены и посмотрел в пустой зал, словно разговаривал не со мной, а с тысячами невидимых зрителей. — Ты думаешь, ты такая проницательная? Думаешь, увидела пару морщинок у меня на лбу и пару секунд тишины и всё, бл*ть, поняла?

— Я ничего не думаю, Том, — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал. — Я просто смотрю. Это моя работа. Моя работа — видеть.

— Твоя работа — делать меня красивым для обложек, — он обернулся, его глаза горели. — А не копаться у меня в голове. Марк тебе за это не доплатит. И ему это не понравится.

— Мне плевать на доплату! — вызов вылетел раньше, чем я успела его обдумать. — Ты можешь сколько угодно строить из себя подонка и рок-звезду, Том. Можешь играть свою роль. Но я видела, как ты смотрел на эту гитару пять минут назад. Ты любишь её больше, чем весь этот шум вокруг, чем все эти крики фанаток. И именно это я хочу снять. Настоящее.

Том замолчал. Между нами повисла такая тишина, что было слышно, как гудят трансформаторы и как бьется моё собственное сердце. Он медленно сократил расстояние между нами, так что я почувствовала жар, исходящий от его тела, его тяжелое дыхание. Он наклонился к самому моему уху, его дреды коснулись моей щеки, пахнув табаком и его неповторимым парфюмом.

— Ты очень опасная девочка, Лина, — прошептал он, и от его голоса по моей шее пробежали мурашки, а по телу разлилось странное тепло. — Слишком много замечаешь. Слишком много видишь. А в нашем мире за такое принято наказывать.

— И как же ты меня накажешь? — вызов бросила я, хотя сердце колотилось где-то в горле, а ноги едва держали. — Выкинешь мою камеру? Запретишь мне снимать?

Том отстранился, его глаза сверкнули чем-то, что я не смогла разобрать — смесью предвкушения, вызова и, возможно, легкого безумия. Он вдруг широко улыбнулся — своей привычной, наглой, самоуверенной улыбкой, которая была на всех постерах.

— Нет. Я сделаю хуже. Я позволю тебе смотреть. — Он подчеркнул последнее слово, словно вкладывая в него какой-то свой, особенный смысл. — Но предупреждаю: то, что ты увидишь за этой сценой, за этой завесой света и звука, тебе может очень не понравиться. Ты можешь захотеть отвернуться. Но я не позволю.

В этот момент на сцену вихрем влетел Билл, окутанный запахом лака для волос, дорогого табака и неиссякаемой энергии.

— Том! Ребята! Начинаем! Марк, ты там готов? — закричал он, сияя, словно солнце. Он даже не заметил напряженной атмосферы, царившей между нами. — Лина, детка, встань вон там, у колонок, ракурс будет просто бомба! Покажи им, кто здесь звезда!

Том подмигнул мне, его взгляд был полон нового, странного огня. Он подхватил гитару и одним резким, мощным движением ударил по струнам. Мощный, дикий аккорд буквально сбил меня с ног, наполнив зал необузданным звуком. Это был его ответ. Вызов принят.

Весь остаток саундчека я провела как в тумане, окруженная этим безумным водоворотом звука. Я снимала, как Том носится по сцене, как он обливается потом, как он шепчется о чем-то с братом, как он смеется своей хриплой усмешкой. Я ловила каждый его жест, каждый взгляд. Но каждый раз, когда я опускала камеру, я ловила на себе его взгляд. Он больше не скрывался. Он словно бросал мне вызов, который я отчетливо слышала сквозь грохот музыки: «Ну давай, кнопка, смотри. Смотри внимательнее. Попробуй найти правду здесь. Попробуй не сломаться».

Когда в пять утра мы, измотанные и оглушенные, возвращались в отель, я сидела в микроавтобусе рядом с Марком. Он мирно дремал, просматривая превью на своем ноутбуке.

— Хорошая работа сегодня, Лина, — буркнул он, не открывая глаз. — Особенно те кадры Тома в синем свете. В них есть какая-то... чертовщина. Молодец.

Я промолчала, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. За окном проносились спящие улицы Берлина. В кармане куртки я нащупала что-то твердое. Вытащив руку, я обнаружила медиатор. Черный, с выгравированными инициалами «T.K.». Я точно помнила, что он лежал на сцене, когда Том отложил гитару. Я не помнила, как он оказался у меня. Это была либо случайность, либо...

Я посмотрела на Тома. Он спал на заднем сиденье, натянув капюшон на глаза, полностью скрывшись от мира. Он выглядел почти мирно, обычным парнем, уснувшим после тяжелого рабочего дня. Но я знала, что это не так.

«Ты очень опасная девочка, Лина», — эхом прозвучало у меня в голове его хриплое предупреждение.

Я сжала медиатор в кулаке. Тур только начался, а я уже чувствовала, что иду по тонкому льду, который вот-вот треснет под моими ногами. И самое страшное было то, что я совсем не хотела спасаться. Я хотела смотреть. Я хотела видеть. Я хотела найти его правду, даже если эта правда разрушит меня саму.

В моем тгк главы выходят раньше!