Тайна штата Оклахома [18+]

Дождь стучал по крыше старого «Мустанга» Дэвида Батта с таким упорством, будто хотел продавить металл и смыть самого водителя в придорожную канаву, наполненную мутной, бурлящей водой. Он ехал по шоссе, ведущему вглубь штата Оклахома, и пейзаж за окном был столь же безрадостным, как и его мысли. Бесконечные поля, подернутые серой дымкой ливня, одинокие фермы, притулившиеся к горизонту, и редкие, будто вымершие, поселки. Воздух в салоне был густым от запаха влажной кожи, табака и старого виски — терпкий аромат бессонных ночей и невыученных уроков.

Дэвид был частным детективом, бывшим копом из Нью-Йорка, сбежавшим от призраков большого города в надежде, что провинциальная тишь поможет им затеряться. Не помогло. Призраки цеплялись за подол его плаща, шептались в ритме дворников, сметающих со стекла потоки воды. Он был высоким, костистым мужчиной лет сорока пяти, с лицом, на котором жизненные тяготы высекли больше морщин, чем время. Глаза, серые и усталые, видели слишком много, и теперь предпочитали большую часть времени смотреть внутрь себя, находя там немногим более утешительные картины.

В бардачке лежало письмо. Не электронное, а настоящее, на грубой желтоватой бумаге, исписанное дрожащим, стариковским почерком. Его прислала некая Агата Моррисон, сестра некоего Алджернона Моррисона, который жил, если это можно было назвать жизнью, в старом особняке на окраине городка под названием Крик-Фоллс. Агата, проживающая во Флориде, была обеспокоена. Ее брат, всегда бывший затворником, последние полгода перестал отвечать на письма вовсе. Последняя весточка от него была полна безумных, обрывочных мыслей о «шепчущих стенах», «тенях, что пьют свет», и о неком «Зове», который он слышал по ночам. Местный шериф, посетивший дом после настойчивых просьб Агаты, ничего подозрительного не нашел, кроме самого Алджернона, который показался ему «чудаковатым, но безвредным старикашкой». Агата же была уверена: с ее братом что-то случилось. Что-то ужасное.

Дэвид взял это дело не из-за денег — гонорар был более чем скромным. Его привлекла сама странность истории. «Шепчущие стены». Это било точно в его больную точку, в ту часть его сознания, что все еще верила в иррациональное, несмотря на все попытки загнать эту веру в самый темный угол. Его последнее дело в Нью-Йорке, закончившееся увольнением, было связано с серией убийств, в которых были замешаны оккультные ритуалы. Дело было закрыто, но Батт знал — знал костями — что истина была куда страшнее и не укладывалась в протоколы.

Он свернул с шоссе на грунтовую дорогу, которая под дождем превратилась в месиво из грязи и гравия. «Мустанг» подпрыгивал на ухабах, и Дэвид ловил себя на том, что крепче сжимает руль. Сумерки сгущались, продираясь сквозь пелену дождя, и в этом полумраке он наконец увидел его. Дом Моррисона.

Он был еще мрачнее, чем он себе представлял. Двухэтажный, из темного, почти черного дерева, с остроконечной крышей, увенчанной скворечником, больше похожим на крошечную виселицу. Окна первого этажа были узкими, как бойницы, а на втором этаже одно из окон было круглым, словно слепое око циклопа. Дом стоял на пригорке, окруженный чахлыми, голыми деревьями, которые скрюченными пальцами цеплялись за серое небо. От всего места веяло таким забвением и тоской, что Дэвид почувствовал холодную мурашку, проползшую по его спине.

Он заглушил двигатель и несколько минут сидел в тишине, слушая, как дождь барабанит по металлу. Вытащил из перчатки потрепанную фляжку, отпил большой глоток виски. Огненная струя растопила ледок внутри, но ненадолго. Пора было идти.

Дорога к крыльцу утопала в грязи. Ветер, поднявшийся внезапно, завыл в ветвях деревьев, и Дэвиду показалось, что в этом вое есть что-то членораздельное, какой-то древний, забытый язык. Он поднялся на скрипучее крыльцо, половицы под его ногами прогнулись с жалобным стоном. Дверь была массивной, дубовой, с тяжелой железной ручкой в виде кольца. Рядом с дверью висел колокольчик, покрытый ржавчиной. Дэвид дернул за шнур.

Изнутри донесся не звон, а какой-то хриплый, захлебывающийся звук, словно умирающий пытался прокашляться. Затем воцарилась тишина, такая густая, что она казалась физически осязаемой, более плотной, чем дождь снаружи. Дэвид уже собрался постучать, когда дверь со скрипом отворилась на несколько дюймов. В щели показалось лицо.

Это был старик. Лицо его было похоже на смятый пергамент, испещренный паутиной морщин. Глаза, огромные и влажные, смотрели на Дэвида с смесью страха и любопытства. Они были неестественно яркого, почти ядовитого зеленого цвета.

— Мистер Моррисон? — начал Дэвид, доставая из кармана плаща удостоверение частного детектива. — Меня зовут Дэвид Батт. Ваша сестра, Агата, беспокоится о вас. Она попросила меня навестить вас.

Глаза старика сузились. Он что-то пробормотал себе под нос, слова потонули в шуме дождя.

— Простите? — переспросил Дэвид, наклоняясь ближе.

— Она не должна была этого делать, — просипел старик, и его голос был похож на скрип ржавой петли. — Никто не должен сюда приходить. Особенно сейчас. Особенно с твоими... глазами.

Дэвид почувствовал новый приступ холода. «С твоими глазами». Что это значило?

— Мистер Моррисон, я бы хотел задать вам несколько вопросов. Удостовериться, что с вами все в порядке.

Старик молчал, изучая его. Казалось, он взвешивал что-то в своем уме. Наконец, он кивнул, и дверь со скрежетом открылась шире.

— Войди. Но ненадолго. И не трогай... ничего.

Дэвид переступил порог, и запах ударил ему в ноздри — сложный, многослойный коктейль из пыли, плесени, старого дерева, высохших трав и чего-то еще... чего-то сладковато-гнилостного, отдаленно напоминающего испорченное мясо. Воздух был неподвижным и тяжелым.

Прихожая была огромной и тонула во мраке. Единственный источник света — тусклая керосиновая лампа на массивном дубовом столе — отбрасывал прыгающие тени, которые скользили по стенам, уставленным книгами в потертых кожаных переплетах. Полы были из темного дерева, покрытые потертыми коврами с причудливыми, выцветшими узорами. Дэвид заметил, что узоры на коврах, если приглядеться, напоминали не то древние руны, не то схемы неведомых механизмов.

— Сними плащ, — проскрипел Моррисон. — Вода... она не нравится дому.

Дэвид, не понимая, что значит эта фраза, все же снял мокрый плащ и повесил его на железную вешалку, похожую на стойку для пыток. Старик взял лампу и двинулся вглубь дома, его тень, гигантская и уродливая, поползла за ним по стене.

Они прошли в гостиную. Комната была заставлена странными предметами. На полках среди книг стояли заспиртованные образцы неизвестных существ — не то насекомых, не то мелких рептилий, с слишком большим количеством лапок или глаз. На стене висела карта звездного неба, но созвездия на ней были незнакомы, а некоторые звезды были отмечены кроваво-красными булавками. В углу стоял старый патефон с раструбом, черным, как воронье гнездо.

— Садись, — указал Моррисон на кресло с высокой спинкой, обтянутое потрескавшейся кожей.

Дэвид сел. Старик устроился напротив, поставив лампу на стол между ними. Его зеленые глаза горели в полумраке.

— Она думает, что я сошел с ума, да? Агата? — спросил он вдруг.

— Она думает, что вы в беде.

— Беда — это то, что случается с людьми, — медленно проговорил Моррисон. — Со мной же происходит нечто... иное. Я становлюсь частью этого дома. А дом становится частью меня. Мы слушаем. Мы ждем.

— Ждете чего? — спросил Дэвид, чувствуя, как по его спине снова пробегают мурашки.

— Зова, — прошептал старик, и его взгляд стал отсутствующим. — Он приходит из глубин. Из-под земли. Сквозь камни и время. Он зовет тех, кто может слышать. Твои предки слышали его. Я вижу это в тебе. В твоих глазах. В них есть та же пустота, та же готовность.

Дэвид замер. Он никогда не знал своих настоящих родителей, вырос в приюте. Слова старика били в самое сердце его тайной, необъяснимой боли.

— Что вы знаете о моих предках? — его голос прозвучал резче, чем он планировал.

Но Моррисон лишь покачал головой, словно очнувшись.

— Ничего. Все. Это не имеет значения. Уходи отсюда, детектив. Пока не поздно. Ты ищешь ответы о каком-то старике? Их нет. Есть только вопросы, которые съедают тебя изнутри.

Внезапно из глубины дома, с верхнего этажа, донесся звук. Не громкий, но отчетливый. Словно что-то тяжелое и мокрое протащили по полу. Шлепок. Пауза. Еще шлепок.

Моррисон вздрогнул, и его лицо исказилось гримасой чистого, животного страха.

— Тебе пора, — он вскочил, и его руки дрожали. — Он проснулся. Он почуял тебя. Иди! Иди сейчас же!

Он почти вытолкал Дэвида из гостиной в прихожую. Тот, ошеломленный, накинул плащ. Дверь распахнулась, впуская внутрь шум ливня и порыв ледяного ветра.

— Уходи и не возвращайся, Батт! — крикнул старик ему вслед, и его голос сорвался на визг. — Для таких, как ты, здесь нет спасения! Только пища!

Дверь с грохотом захлопнулась, словно пасть хищника.

Дэвид стоял под проливным дождем, весь мокрый и ошеломленный, глядя на темный, безжизненный фасад дома. Его сердце бешено колотилось. Он поднес руку к лицу и понял, что дрожит. Дрожь шла не от холода.

«Он почуял тебя». «Для таких, как ты».

Он повернулся и побрел к своей машине, чувствуя на себе тяжелый, невидимый взгляд из того самого круглого окна на втором этаже. Он не видел никого, но знал — знал абсолютно точно — что оттуда за ним наблюдают.

Он завел «Мустанг» и дал газу, колеса забуксовали в грязи, прежде чем зацепиться и выбросить машину на дорогу. Он смотрел в зеркало заднего вида, пока дом не скрылся в темноте и дожде.

Он приехал сюда расследовать исчезновение старика. А уезжал с ощущением, что сам стал целью в какой-то непонятной, чудовищной игре. И самое ужасное было то, что слова Моррисона о его предках, о его глазах, отозвались в нем глухим, пугающим эхом правды. Он не мог уехать. Теперь не мог. Он вернется. Завтра.

А пока ему нужен был номер в мотеле и бутылка виски покрепче. Чтобы заглушить не только страх, но и тот странный, щекочущий душу Зов, который он, ему почудилось, тоже начал слышать. Тихий, настойчивый шепот где-то глубоко в костях.