Тайна штата Оклахома [18+]

Он стоял в тени последнего дома на улице, впиваясь пальцами в штукатурку стены, чтобы не упасть. Тяга была физической, как веревка, обвившаяся вокруг его груди и тянущая его вперед, к пульсирующему сердцу кошмара на церковном дворе. Каждая клетка его тела, каждая капля проклятой крови в его жилах откликалась на этот зов. Шепот в голове превратился в оглушительный хор, в визгливую симфонию торжества и голода.

«...ПРИХОДИ... ЗАВЕРШИ... СТАНЬ... ЦЕЛЫМ...»

Элоиза Моррисон подняла голову от своих чертежей, словно почувствовала его присутствие. Ее зеленые глаза, яркие даже на этом расстоянии, нашли его в темноте. На ее губах играла тонкая, безрадостная улыбка. Она поманила его пальцем. Приглашение. Или приказ.

Он не мог бороться с тягой. Его ноги сами понесли его вперед, через поле, усеянное фосфоресцирующими шестами. Существа, Голодные, не нападали на него. Они расступались, образуя живой коридор, их зеленые глаза провожали его с почти религиозным благоговением. Он был не врагом. Он был жертвой. И святыней.

Он прошел через их строй, его шаги были неуверенными, тело — одним сплошным больным местом. Он поднялся по каменным ступеням и остановился перед Элоизой.

— Вовремя, мистер Батт, — сказала она, ее голос был спокоен, но в нем слышалось напряжение дирижера перед началом финального акта. — Все готово для заключительного аккорда.

— Что... что ты сделала? — с трудом выговорил он, сжимая «Глок» в онемевшей руке. Поднять его и выстрелить было выше его сил.

— Я открыла дверь, — просто ответила она. — Старая Печать держалась на крови и страхе. Неэффективно. Грязно. Новая Печать будет держаться на воле. На разуме. Моем разуме. А ты... ты станешь проводником. Тем, через кого Его сила обретет форму в этом мире.

Она указала на пульсирующее облако над церковью.

— Он не может войти в наш мир напрямую. Ему нужен... адаптер. Плоть, способная выдержать соединение. Твоя плоть. А я буду тем, кто направит эту силу.

— Ты сумасшедшая, — прохрипел он. — Ты не сможешь это контролировать.

— Мы скоро это узнаем, — она повернулась к одному из Голодных и кивнула. — Начинайте.

Существо шипя отползло, и Дэвид увидел, что стояло за ним. В дверном проеме церкви, на том месте, где когда-то был алтарь, теперь стояло нечто, напоминающее огромный, сложный станок из черного металла и тех же молочных кристаллов. В его центре было углубление, по форме напоминающее... человеческое тело. От него тянулись провода ко всем шестам на площади и вглубь церкви, к подвалу, откуда, как он догадывался, шел вход в святилище.

Это был не просто ретранслятор. Это был усилитель. Портал.

Тяга стала невыносимой. Его потащили вперед. Двое Голодных схватили его за руки. Их прикосновение было холодным и сухим, как хитин мертвого насекомого. Он попытался вырваться, но его силы иссякли. Они поволокли его к машине.

— Нет! — закричал он, но его голос потонул в нарастающем гуле. Воздух затрепетал. Камни церкви застонали. Фосфоресцирующие шесты вспыхнули ослепительно ярко, и лучи света ударили в черное облако, которое сгустилось, стало почти твердым.

Его втолкнули в углубление на станке. Металлические зажимы с хрустом защелкнулись на его запястьях и лодыжках. Он был прикован. Распят на алтаре нового бога.

Элоиза подошла к нему, в руках у нее был длинный, заостренный инструмент, похожий на стилет, сделанный из того же обсидиана, что и его кинжал.

— Это будет больно, — сказала она без всякого сочувствия. — Но боль — это лишь сигнал о начале трансформации.

Она прикоснулась стилетом к его груди, чуть выше сердца. Холок пронзил его, но это была не физическая боль. Это была боль души. Он почувствовал, как что-то рвется внутри него. Мысленные стены, которые он так тщательно выстраивал, рухнули в одно мгновение.

Шепот прекратился.

Наступила тишина. Абсолютная, оглушительная тишина. И она была страшнее любого звука.

А потом... пришел Голос.

Он не был шепотом. Он был... всем. Он был скрипом вращающихся галактик и шелестом песка под ногами. Он был вкусом крови и запахом праха. Он был памятью о первом рождении и предвкушением последней смерти. Он был настолько огромным, что его разум не мог его охватить. Он мог лишь тонуть в нем, как пылинка в океане.

И этот Голос обратился к нему. Не словами. Понятиями.

ПРИЕМЛЕМ... СУЩЕСТВО... ИЗ ПЛОТИ И БОЛИ...

Это было не вторжение. Это было... признание. Приветствие. Как будто он всегда был частью этого Голоса, и лишь сейчас осознал это.

Он чувствовал, как его сознание расширяется, выходит за пределы его тела. Он видел церковь, город, весь округ с высоты птичьего полета. Он видел темные, извилистые реки энергии, что текли под землей, сходясь к этой точке. Он видел маленькие, горячие искорки — человеческие жизни — и чувствовал, как они гаснут одна за другой, поглощаемые нарастающей тьмой.

И он чувствовал Элоизу. Ее разум был острым, как бритва, полным голодного любопытства и безграничного тщеславия. Она протягивала свои ментальные щупальца к Голосу, пытаясь обвить его, подчинить.

МАЛА... СЛАБА... НО... ИНТЕРЕСНА... — пророкотал Голос, и в нем послышалась насмешка.

Затем внимание Голоса снова переключилось на Дэвида.

ТЫ... ИНОЙ... НЕСЕШЬ В СЕБЕ РАЗРУШЕНИЕ И... ВОЗМОЖНОСТЬ... ВОЛЯ... К БОРЬБЕ... РЕДКОСТЬ...

Дэвид попытался что-то сказать, возразить, но у него не было рта, не было голоса. Он мог лишь чувствовать.

ВОТ... ВАШ ВЫБОР... СТАНЬ МОИМ ГЛАЗОМ... МОИМ ГОЛОСОМ В ЭТОМ МИРЕ... ИЛИ... УМРИ... КАК ПОСЛЕДНИЙ ИЗ СВОЕГО ЖАЛКОГО РОДА...

Ему показали видение. Он видел себя вставшим с этого станка. Его раны исцелены. Его тело наполнено силой, перед которой бледнела мощь всех Голодных. Он мог бы приказать им. Он мог бы править этим местом. Он мог бы стать богом для этих людей. И все, что для этого требовалось... перестать быть собой. Позволить Голосу течь через него, как вода через трубу.

И второе видение. Его тело, разорванное на атомы невыносимой мощью, которая сейчас наполняла его. Его разум, стертый в пыль. Полное, абсолютное небытие.

Выбор. Власть в обмен на душу. Или уничтожение.

И в этот момент, в самом сердце этого космического ужаса, он нашел ее. Ту самую, холодную, упрямую ярость, что вела его все эти годы. Ту самую волю, что заставляла его вставать после каждого падения.

Он не хотел власти. И он не боялся смерти.

Он ненавидел. Ненавидел это место, этих тварей, Элоизу, свое проклятое наследие. И этого древнего, самодовольного ублюдка, который считал его всего лишь инструментом.

И эта ненависть была единственным, что осталось от Дэвида Батта. Она была его щитом и его мечом.

Он сконцентрировался на этом чувстве. На этой ярости. Он собрал все ее остатки в тугой, раскаленный шар в центре того, что когда-то было его сознанием.

И он не стал выбирать.

Он атаковал.

Не Элоизу. Не Голодных. Он атаковал Самого Голоса. Не силой — у него ее не было. А самим фактом своего существования. Своим отказом. Своим неповиновением.

Он мысленно, со всей силой своей ненависти, плюнул в лицо этому богу.

НЕТ.

Тишина, последовавшая за этим, была иного качества. Она была ошеломленной. Такую тишину можно было потрогать.

А потом Голос отреагировал. Это не была ярость. Это было... изумление. Затем — леденящее душу, безразличное любопытство, сменившееся холодным раздражением.

...НЕОЖИДАННО...

И затем мир взорвался.