Глава 22: Призрак за стеклом

Жизнь в Оклахома-Сити обрела свой собственный, унылый ритм. Дни сливались в недели, недели — в месяц. Дэвид Батт стал тенью, скользящей по задворкам города. Он нашел постоянную, если это можно было так назвать, работу ночным сторожем на заброшенном складе на промышленной окраине. Работа была идеальной для него: никаких людей, только тишина, прерываемая далеким воем сирен и скрежетом поездов. Он обходил огромные, пустые цеха с фонарем, его шаги гулко отдавались под сводчатыми потолками. Иногда ему казалось, что он слышит не шепот, а эхо — эхо собственных шагов по каменным полам дома Моррисона. Он замирал, прислушивался, но слышал лишь ветер, гуляющий по разбитым окнам.

Его комната в мотеле сменилась на каморку при том же складе — сырую, пропахшую пылью и машинным маслом, зато бесплатную. Он почти не тратил деньги. Ел дешевую еду из консервных банок, пил воду из-под крана. Его единственной роскошью были батарейки для диктофона. Каждую ночь, заканчивая обход, он возвращался в свою конуру, садился за стол, включал диктофон и продолжал свой монолог.

— ...и тогда я понял, что связь работает в обе стороны, — его голос в наушниках звучал монотонно, безжизненно. — Он не просто говорил со мной. Он... чувствовал через меня. Мою ярость. Мой страх. Это было для Него как... вкус. Элоиза ошиблась, думая, что может контролировать вкус. Нельзя контролировать то, что тебя ест...

Он делал паузы, подбирая слова. Это был не рассказ. Это была попытка анализа. Попытка понять непостижимое, разложить кошмар по полочкам, как он когда-то раскладывал улики по папкам. Это была единственная интеллектуальная деятельность, на которую он был еще способен.

Однажды утром, возвращаясь со смены, он увидел на остановке газетный киоск. Местная газета, «Оклахома Сити Сан». Его взгляд машинально скользнул по заголовкам. И замер.

Небольшая заметка в углу третьей страницы. Заголовок: «Загадочные события в маленьком городке. Шериф найден мертвым».

Он купил газету дрожащими руками. В заметке было несколько скупых абзацев. Со ссылкой на «анонимные источники» сообщалось о смерти шерифа Бена Картера в результате «несчастного случая» в его собственном доме. Упоминался «частный детектив из другого штата», якобы находившийся в городе в то время, но его личность не установлена. Говорилось о «странных явлениях» и «массовой истерии» среди жителей, многие из которых покинули город. Официальные лица от комментариев отказались, дело практически закрыто.

Он стоял на улице, сжимая в руках смятые страницы. Его тошнило. Не от страха разоблачения — его личность так и не раскрыли. Его тошнило от этого... замалчивания. От этой попытки втиснуть ад в рамки «несчастного случая» и «массовой истерии». Они просто стерли это. Стерли Моррисона, стерли Элоизу, стерли Голодных, стерли его войну. Все превратилось в жалкую, неинтересную газетную утку.

Он пришел на склад, но не смог работать. Он сидел в своей каморке и смотрел в стену. Пустота внутри него вдруг наполнилась не чувствами, а чем-то острым и холодным. Оскорблением. Да, оскорблением. Его борьба, его жертвы, его почти-победа — все это было недостойно даже полноценной статьи.

Он взял диктофон.
— Они ничего не поняли, — прошептал он в микрофон, и его голос впервые зазвучал с какой-то интонацией. С горькой усмешкой. — Они закрыли дело. Поставили его на полку. Еще одна странная история из глубинки. Никто не придет. Никто не будет искать ответы. Потому что настоящих ответов они боятся больше, чем лжи.

Он выключил диктофон. Оскорбление медленно перегорало, оставляя после себя странное, новое ощущение. Не ярость. Не пустоту. Отстраненность. Он был не просто выжившим. Он был свидетелем истины, которую никто, кроме него, не хотел видеть. Это делало его изгоем вдвойне.

С этого дня его ночные обходы изменились. Он не просто ходил. Он искал. Не следы Голодных или шепот — он знал, что здесь их нет. Он искал... изъяны. Трещины в реальности. Ту самую зыбкость бытия, что он ощутил в Крик-Фоллс. Присматривался к слишком густым теням в углах склада. Прислушивался к странным, необъяснимым звукам в системе вентиляции. Он знал, что, скорее всего, это его воображение, его травма. Но он не мог остановиться. Это была его новая одержимость. Поиск доказательств того, что кошмар не закончился, а просто спрятался получше.

Однажды ночью, во время обхода, его фонарь выхватил из темноты нечто, что заставило его сердце на мгновение остановиться. На ржавой, стальной балке, высоко под потолком, сидел ворон. Огромный, с блестящим, сине-черным оперением. И он смотрел на Дэвида. Не так, как смотрят птицы. Его взгляд был... осознанным. Глубоким. В нем читалось не животное любопытство, а нечто иное. Знание.

Дэвид замер, не в силах отвести взгляд. Ворон медленно повернул голову, его черный, блестящий глаз был похож на каплю обсидиана. Затем он каркнул. Звук был не громким, но он прозвучал в гулкой тишине склада с невероятной четкостью. И в этом карканье Дэвиду почудилось... насмешка. Та самая, холодная, безразличная насмешка, что он чувствовал в Голосе.

Затем ворон взмахнул крыльями и бесшумно исчез в темноте.

Дэвид простоял на месте еще долго после того, как он улетел. Его руки дрожали. Это было совпадением. Просто птица. Но... этот взгляд. Это карканье.

Он не чувствовал страха. Он чувствовал... подтверждение. Кошмар не закончился. Он просто изменил масштаб. Изменил форму. Он был повсюду. В трещинах асфальта, в шепоте ветра, в глазах ворона. И он, Дэвид Батт, был единственным, кто об этом знал.

Он продолжил обход, но теперь его шаги были более уверенными. У него снова появилась цель. Маленькая, безумная цель. Не бороться. Не побеждать. Наблюдать. Быть сторожем. Но не смотрителем древней печати. А сторожем спящей правды в мире, который предпочел забыть.

Он вернулся в свою каморку, сел за стол и включил диктофон.

— Запись от... неважно. Новые данные. Субъект, по-видимому, не локализован в одной точке. Проявления... тонкие. Почти неуловимые. Требуется дальнейшее наблюдение. — Он сделал паузу. — Я остаюсь на посту.

Он выключил диктофон и посмотрел в маленькое, грязное окно своей конуры, за которым горели огни большого, равнодушного города. Он был призраком. Но призраком с миссией. И в этой миссии, безнадежной и безумной, он нашел крупицу того, что можно было бы назвать смыслом. Или его жалкой пародией. Для него этого было достаточно.