Пролог
Искры в небе вьются призрачных огней,
Ветер рвёт на части сизый лик теней,
Сбиты стопы камнем, нет пути назад.
Холод мира мёртвых в их живых глазах.
Но бредут устало тени в полутьме
К бездне шаг за шагом в гулкой тишине.
Час ночной наступит и померкнет свет,
Обратится пламя скорбью прошлых лет.
Через тьмы мгновение полыхнёт сильней,
Принимая жертву тающих теней.
И бредут устало тени в полутьме
К бездне шаг за шагом в гулкой тишине.
И бредут устало боги в полутьме
К бездне шаг за шагом в гулкой тишине.
- Стоит Куолас-хайа средь лесов дремучих да пустошей вересковых. Стоит одиноко и неприступно подобно царице ликом хладной. Облака венчают её вершину, что бела снегом круглый год. Круты склоны Куолас-хайа, жадеитовым и яшмовым платками подпоясаны. Разлилась у подножия Нъямза-река, сплелась седыми косами с сестрицей, Хордкар-рекой. Гонят они свои бурные воды – одна к Северному морю, вторая - к Драконьему.
Моргает осоловело Воронёнок. Режутся у него зубки, оттого зудит отекшая десна, не дает спать. Но разморили объятья названной сестры. Разморил и её голос, напевно сказывающий. Подвеска из бисера покачивается черно-золотой птичкой.
- А в Куолас-хайа Чертоги Хан-Кьяле, Матери Зимы. Хозяйка она всего севера. Чтят народы Хан-Кьяле, поклоняются ей и её Старшим Детям - Кышт-Кьяле. Полны те крови и воли великой Матери. Вершат власть в своих вотчинах, направляют мудрыми советами.
Глаза у Иволги влажно-карие, кроткие и нежные. Россыпь веснушек на остреньком носике. Рыжеволосая Огневица вальяжно растянулась на ковре. Поддевая иглой языки пламени, заключает их в нить, что наливается красками: яростно-оранжевый, пурпурно-бордовый, рдяно-золотой. Вышивает Огневица маки, как их представляет, ведь внешний мир знаком ей только по рассказам и видениям, навеянными чарами.
- Есть у Матери Зимы и Младшие Дети – Акк-Кьяле. Благословлены они, но ходят средь простых людей. Раз в год самые способные прибывают в гору и селятся в Верхних Чертогах. Наставляют их Кышт-Кьяле, обучая ремеслу. И если будут усердны Акк-Кьяле, то Матерь Зима окажет им честь и обратит Кышт-Кьяле. Иль тихо закончат они свой век. Не бессмертны Акк-Кьяле и потому уязвимы.
Горко, опустившись на колени рядом с Огневицей, что-то заговорщически шепчет ей на ухо. Заигрывает с объектом обожания как любой мальчишка двенадцати лет – глупо и крайне нелепо. Вспыхивает недовольством девочка. Шикает, отталкивает, но Горко не хочет уходить. Рад любой реакции. Улегшись, подпирает рукой свою кудрявую голову и подмигивает Воронёнку.
- А в Детинце Куолас-хайа мы живем скромно и неприметно, - продолжает Иволга. - Не выбрала нас Матерь Зима Акк-Кьяле, не сочла достойными. И в Верхние Чертоги нет нам ходу. Кормимся мы дарами народов, что приходят к горе на поклон, да трудами Белухов. Рождаются те в недрах Куолас-хайа и поднимаются служить в Чертогах и Детинце.
Горко крутит кусочек горного хрусталя на тонкой бечёвке. Проносятся радужные всполохи. Воронёнка пленяет их трепет. Поймать бы хоть один блик на пухлую ладошку. Горко замечает порыв ребёнка. Придвинувшись, скалится клыкасто. Запястье левой руки испещрено наслаивающимися друг на друга шрамами, шестипала длань.
- А ещё, Воронёнок, сказывают, что Куолас-хайа пожирает своих обитателей, - цокает в негодовании Иволга, но Горко и бровью не ведет. Позволяет малышу ощупать грани хрусталика, прежде чем накидывает бечевку на детскую шейку. – Держи. Это тебе. И помни, не следует выходить за пределы Детинца и спускаться в Нижние Чертоги, иначе не воротишься.
- Зачем ты его пугаешь? – Ворчит Огневица, болтая ногами. Багровое родимое пятно стекает по шее. Заполнив яремную впадину, спускается к обозначившейся груди. – Никого гора не ест, они просто теряются.
Хищно щурится Горко, глядя на пухлые девичьи щиколотки. Развернувшись, подкрадывается к Огневице сзади.
- Пусть и теряются, но, если раздастся зов Куолас-хайа, и возжелает она твою душу... - девочка перекусывает нить, отложив иглу. Любуется кособокими маками. Нависает Горко, - ...не спастись тебе, будь ты хоть трижды в Детинце. Пойдешь как родненький, и никто не сможет тебя разбудить!
Смыкаются кандалами пальцы и вверх дергают. Понёвы собираются складками.
- Дурень! - Оскорбленный визг. - Противный, злобный дурень! – Сыплются градом пинки на Горко, вынуждая его отпустить.
Перемахивает мальчишка через девочку. Приплясывает, пока растрёпанная Огневица оправляет понёвы. Не сулит её взгляд ничего хорошо.
- Ох, Воронёнок, иногда влюбленность портит человека, - с укором шепчет Иволга. - Последний разум отбирает.
Горко же выскальзывает ужом. Раскатистый смех полон скручивающегося в животе счастья. Преследует друга Огневица. Норовит поймать за рубаху, повалить да поколотить. Пылают её волосы погребальным костром:
- Задушу! Сожгу! Дождешься у меня, паршивец!
- И не ведает никто, всегда ли такой была Куолас-хайа,иль то сотворила с ней Матерь Зима, - заканчивает Иволга. - А может, взглянула однаждыгора на Матерь и сама пожелала уподобиться ей
С якутского - гора голосов. В данном сеттинге так гору называют племена ина́ссов.