Дети Зимы: Волчонок

Крадется рысь, бесшумно ступая пушистыми лапами. Подрагивают уши, чутко ловя паутину шорохов. Где птица пронесется, где снег с ветви упадет. Гулко и скрипуче в ночной Тайге. От мороза и ветра, что ворошит верхушки деревьев, пытаясь их разгрызть, да крошевом воя оседают они в его глотке.

Потому беснуется ветер, стенает жалобней и злей. Встряхивает еловые лапы, тучи на подмогу кличет. Столпились те, отяжелевшие и неповоротливые, на горизонте. Вьюгу замышляют. Но пока доползут, пока разродятся ненастьем, немало времени пройдет.

Дремлет земля, посапывая шорохами, а рысь – тень серебра, притаившись в засаде, глаз с беспечной добычи не сводит. Косуля не чует хищницу. Обдирает кору с молодого деревца. Детеныш к боку жмется, покачиваясь на ножках.

Голодная зима выдалась и до того снежная, что провалишься да не выберешься. Пригибается рысь, играя лопатками. Погибнет одно дитя, чтобы дать возможность родиться другому. Такова волшба. Древняя как мир, мудрая как жизнь и смерть.

Поводит ушами косуля. А рысь, метнувшись, сокращает расстояние в мгновенье ока. Взвивается снег, смыкаются челюсти. Теки, кровь-хранительница, принеси добро. Лети, душа, благодарны тебе за жертву. Лети и путь иной душе укажи.

Бредет рысь, окровавлена морда. Озёрный Терем лоснится янтарем огоньков, ажурными наличниками да расписными столбиками привечает. Скованное толстой броней Серебряное озеро ворочается с утробным треском.

На противоположном берегу горы востророгие - обитель Великанов. Наверняка живут они там. Разводят костры в ущельях, спят на склонах, вызывая храпом камнепады, а когда умирают, утекает их златая кровь в пещеры. До самого моря тянутся горы. Далеко то.

А Озёрный Терем, близкий и знакомый, стоит меж Серебряным озером и Тайгой и глядит в обе стороны птичками решёточек. Махонький, воздушно-утонченный силуэтом лебедицы – старые байки гласят, то подарок первого князя рода Тоичей своей смертельно больной дочери.

Обычно княжеская чета не живет в Тереме зимой. Лишь летом выбирается из стольного града поближе к живительной прохладе седых вод. Однако в этот раз княгиня упросила мужа провести ночь в Тереме. Ближе он к Тайге и силе, что надобна в затеянном обряде.

Стража не тронет ту, что носит пятнистую шкуру. Признают издали по белоснежному пятну лба и короткому предупреждающему рыку. Не смей вынимать меча, воин, не смей наводить стрелу.

- Княгиня! - Боязливо крякает дружинник, совсем юнец. Поклон отвешивает, тем не менее боясь убрать руку с эфеса меча.

Впервые его поставили в караул, и впервые он наблюдает с закатившимся в пятки сердцем, как останавливается напротив него удивительно крупная рысь. Как голову поднимает и госпожой глядит снизу вверх. Человеческий разум плещется в топазовых очах. Низкое ворчание вместо смешка. Растворяется рысь в густом мареве, оставляя дружинника и дальше зябко поводить плечами да господский покой охранять.

Просторен двор, освещенный прибывающей луной. Ва́раш, четвертый князь рода Тоичей, на крыльце сидит, и невольно медлит рысь. С собственническим удовольствием любуется, как тени подчеркивают скулы сурового лика, линии правильные, по-ястребиному выточенные, как в морщинки в уголках глаз западают, как гуще делают мрак каштановых волос.

Лунный свет переливается серебром вышивки по ткани рубахи и утепленного мехом байшаньского халата, спущенного с правого плеча и подметающего снег парчовыми рукавами.

Прыжок. Князь непроизвольно дергается, но в следующий миг улыбка трогает сумрачно-зеленые очи – не знать если, так и не заметишь, как смягчается взгляд Вараша. А рысь, ударившись о землю, выпрямляется молодой женщиной.

Кожей смугла, станом стройна, бедрами узка. Грива вороных волос, а полные губы черны от крови. Не маро́ша, не байша́нь. Дочь «настоящих людей», как кличут они себя на своем наречии, дочь и́нассов, как кличут их остальные.

Вараш порывается поприветствовать жену, но его останавливает предупреждающий жест. Молчание любит волшба. Заходится ветер, свиваясь в кольца и готовясь порвать тучи. Скрывается луна, когда ложатся женские пальцы на мужское запястье. Поднявшись по крыльцу, княгиня увлекает мужа в теплую утробу Терема. Затворяется дверь. Сени да лестница. Ложница плавится в красноватом полумраке.

Буянь, ветер. Вопи что есть мочи.

Халат падает на пол, следом - рубаха. Лед женских рук на горячей коже. Водит княгиня по шрамам на плоском животе Вараша, распаляет, спускаясь ниже пупка по темной дорожке за пояс портков. Встав на носочки, жадно приникает к губам супруга, разделяя с ним кровавый вкус, пока сминают её в объятиях нетерпеливо, считывая очертания мозолистыми ладонями.

Вся его. Вся его с тех пор, как повстречал марошский князь на охоте оборотницу, спасшую его от медведя, когда с подвернувшего ногу коня рухнул Вараш прямо в лапы зверю. Вся его с тех пор, как лежал на покрытой оленьими шкурами циновке в чуме и следил сквозь зыбучую завесу бреда, как готовила ему кушанье оборотница, ханова дочь, и через плечо с интересом поглядывала топазовыми очами. Вся его с тех пор, как шептала ему заговоры на певучем клокочущем языке, обворожительно улыбаясь ямочкой на подбородке. И вся его с тех пор, как он, возвратившись с богатым выкупом на стоянку инассов, объяснил значение сего жеста, ведь ни на день не выходила из мыслей оборотница, а раз сердце выбрало, значит, так тому и быть, войдет дочь хана в детинец Тоичей да не девкой простой – законной женой.

Раскачивается княгиня. По-кошачьи гибкая, когтями полосы на мужском торсе прокладывает, со шрамами мешает. Знает, вынесет Вараш её буйство, поборет и сполна утолит. Неистова она в своей скачке, из железной хватки рвется, нарастает, сбивается. Шепчет бессвязно, животной страсти целиком отдаваясь, ответный пыл мужа принимая. Скатывается пот меж маленьких упругих грудей.

Услышь, Хан-Кьяле. Услышь кровь, что пролила. Услышь мольбу о ребёнке. Чтобы прижилось семя, чтобы могла осчастливить княжий род дочь северного народа.

Глохнет стон, обернувшись всхлипнувшим рыком. Не выпускает Вараш жену, жмурится, достигнув и своего пика. Тяжело вздымается его широкая грудь. Супруга загнанно дышит в мужскую шею. Последняя дрожь её покидает. Замерли размытые тени вместе с княжеской четой...

Сквозь полудрему слушает она вьюгу. Нега размягчила конечности, скопившись меж измятых бедер. Глубокое дыхание заснувшего Вараша. Что-то меняется. Укалывает иглой в основание шеи, заставляя встрепенуться.

Различает женщина потусторонний свист в гласе вьюги. Выбирается из объятий как есть, нагая и растрёпанная, любовно сохранившая следы прикосновений. Выскользнув из покоев, слетает по лестнице. Каждый шаг отдается в позвоночнике невесомостью.

Незнакомка на дворе озарена ореолом призрачного света. Кажется, моргнешь и пропадет он, ведь не может быть, чтобы так четко выступал образ во мраке. Метель кружится за незримым куполом, а приблизившись, раболепно опадает к парчовым туфелькам.

Пахнет незнакомка рябиной, подмерзшей в первый снегопад, ладаном, заточенным в камень церквей, свежеиспеченным пряником, сочащимся кисло-сладким вареньем, и вскрывшейся раной зарницей.

- Кышт-Кьяле, - выдыхает княгиня на родном языке, низко кланяясь. Не стесняется своей наготы. – Приветствую тебя, Старшая Дочь Хан-Кьяле. Приветствую я, Амаана, дочь от крови настоящих людей, дочь Дохсун-хана сына Арчын-хана, из его рода вышедшая, в род Тоичей перешедшая.

Смутное удовлетворение проступает на высокомерном лице незнакомки. Юна Кышт-Кьяле. Выглядит куда младше княгини, невысокая, плечами покатая, формами спелая. Россыпь бледных веснушек, изгиб вредных губ, глаза весенней капели, обманчиво сулящей тепло. Висят рукава буро-рыжими крыльями кукушки, а в руках сверток, который вдруг всхлипывает по-младенчески жалобно. В неверии приоткрывает рот Амаана, встретившись взглядом с Кышт-Кьяле, что произносит с легкой усмешкой:

- Я, Ва́ерга, оказываю тебе честь, Амаана, дочь Дохсун-хана сына Арчын-хана и дарую дитя, Матерь Зиму видевшее, дар её не принявшее, но мной ниспосланное. Храни его и воспитывай, и тогда, кто ведает, может одарят тебя бо́льшими благами.

Легок стук яхонтовых рясен. Благоговейно принимает младенца Амаана. В личико заглядывает и кратко касается носом темного пушка на макушке, вдыхая молочный запах.

- Благодарю тебя, зимняя старшая сестра, - искрится скромная улыбка. Но сомнение не дает покоя. Трепещет синицей сердце. - Зимняя старшая сестра, - изгибает отливающую медью бровь Ваерга. – Прошу, поведай, будут ли у меня ещё дети? Кровь женская ко мне поздно пришла, и сколько бы я мяса ни ела, трав ни пила, луна не всякий месяц меня навещает, - страх выступает болезненным румянцем. – Я же на охоту хочу ходить не только с супругом, но и с детьми нашими. Потому прошу...

Иссякают слова. Топаз очей в оправе смоляных ресниц. Приподнимаются уголки губ Ваерги. Оказывается она совсем близко, хоть казалось с места не двинулась. Вздрагивает Амаана, когда златые когти ложатся на низ её живота. Проводят медленно, отчего бегут мурашки по спине княгини. Была бы рысью, то вздыбила бы шерсть.

Но стоит в людском обличии Амаана, не шелохнется, в лик Ваерги пытливо всматривается. И отвечает девица на сей взгляд.

- Не тревожься, дочь настоящих людей. Понесешь от князя, когда придет срок. И можешь не ворожить больше, и мужа своего столь рьяно не седлать, - потупилась Амаана, зарделась так густо, как в брачную ночь не краснела. – Будут у тебя и свои кровные дети. Терпение имей.

То, как инассы зовут Старших Детей Матери Зимы на своем языке

То, как инассы зовут Матерь Зиму на своем языке