Глава 2. Страхи
- Спи, мой белый-белый птенчик,
Спи, дитя, пока волчья вьюга охотится за красавицей луной.
Спи, дитя, пока горит очаг, хранитель наш.
Спи, дитя, пока люди небес гонят стада оленей.
Спи, дитя, пока дымящиеся звезды на нартах к земле съезжают.
Спи, дитя, пока не встанет красно солнце, солнце-господин,
И не рассеется мрак длинной ночи.
Спи, мой Эрхаан, бесстрашный морозов сын.
Вздыхает мальчонка. Под подушкой мешочек с боярышником и мятой, чтобы сны были что озеро в безветрие. Следят хэхэ с алтаря синими бисеринками глаз. Косится на них княгиня, укачивая малыша.
- Поди, заря, в лес далёко-далёко, в чащобу непроходимую. Сядь на елку, великую хозяйку, на раскидистые и колючие ветви её, и считай иголки. Там тебе дело, там работёнка. Моего же сына сердечного – знай, не задевай. Трапеза твоя отныне – терновник, постель твоя – боярышник.
Ненадолго помогает незатейливая волшба. Неведомый страх гнездится в дитя. Вопит младенец, стоит сумеркам накрыть пологом, истошным плачем надрывается в люльке и затихает, лишь когда мать берет на руки и спать подле себя укладывает, чтобы слышал ребёнок стук материнского сердца и знал – не брошен он.
Глубоко пустил корни страх – не выкорчевать. Растет малыш, первые шаги делает, первые слова произносит, а ночами непрестанно хнычет. Ширится страх, и уже не может Эрхаан долго оставаться один в тишине. Крадутся к нему со всех сторон, сам не знает кто, сам не видит, чьего племени, но бросает мальчонку в пот.
Опадает мальчонка на пол, зажимая уши. Жмурится до цветных кругов и принимается иступлено мычать, пока не придет мать и не выдернет порхающими прикосновениями из того, что овладевает княжичем и кричит-кричит сыростью.
Гадает Амаана, из каких земель прибыло к ней чудное дитя. Бледное до синевы, тонкокожее. Чиркает ножичком, стругая оберег из оленьей кости, чтобы закопать его в лесу, окунуть в ручей, обжечь в очаге и вплести в волосы сына – черные и жесткие.
- «Ноготок», - объясняет Эрхаану, который ощупывает бусину-журавлика. – Бережет тебя.
Вскоре кроме журавлика появляются новые «ноготки», с можжевеловыми узорами, рысиными глазами и совиными перьями. И вроде отступает бессонница, и притупляется страх. Иль так Амаане хочется думать.
Слышит она, как служанки шушукаются об её дитя. Не разобрать речей, но невозможно не распознать запах испуганных людей. Гнев поднимается в княгине. Сторонится она служанок, к Эрхаану не допускает.
Квохчите, курицы, рыси до вас дела нет.
Благо, Вараш спокойно принимает мальчика и его странности. Однажды вечером является с малахитовыми четками, попрошенными у настоятеля, под перину мальчика их убирает и вешает амулет-гау на шею сыну.
- Я попросил сделать его для Эрхаана. Внутри молитва о здравии, - делится с Амааной, когда та с интересом берет коробочку, изготовленную из серебра и меди, инкрустированную черно-белыми бусинами зи. – И фигурка Яхор'Даан. Чтобы охраняла она Эрхаана, как и подобает Матери всего сущего.
Затем Вараш бережно натирает тело сына жасминовым маслом да раскуривает благовония - бергамота аромат. Развешивает по краям люльки дополнительные нити с бусинами зи. Когда же супруга бросает благодарный взгляд, привлекает её к себе, позволяя набраться уверенности – справится она с ниспосланным ей даром Хан-Кьяле.
- Няньку приставить?
- Сама.
Завершает беседу поцелуй, оставшийся благословением поддержки меж соболиных бровей Амааны...
Дивные у Эрхаана глаза, большие и темные. На ярком свету – серо-зеленые, как ели в густом тумане, а в тени встречающие стылым мраком, неприятно-зыбким и переменчивым. Озерный омут - не ведаешь, что на дне таится.
И взгляд у этих глаз волчий в манере смотреть исподлобья. В сочетании же с грубоватыми чертами да вниз опущенными уголками губ, вовсе складывается впечатление, словно вечно недоволен мальчонка. Только это обман. Льнет Эрхаан к Амаане, и разгадывает княгиня в детских очах неизменный страх, который ненавидит за то, что не может изгнать.
Страх, что до сих пор живет с Эрхааном, уже трехлетним, когда он по обыкновению пробуждается средь ночи и цепенеет в ужасе от темноты ложницы и не развеявшихся образов из кошмара. Долго лежит мальчонка, теребя амулет-гау, пока не отваживается с постели шустро спрыгнуть и на ложе матери забраться. Хотя бы на сей раз не мокрые после него простыни.
Вправду щенок. Пугливый и отчаянно спасающийся от чего-то, что засело в неокрепшем сознании гулом и прорывается сквозь возводимые преграды. Гибнет Эрхаан в своем кошмаре. Неведомые тени раскраивают его на части да перешивают грубыми стежками, и не стихает многоголосый визг.
- Эрхаан, - бормочет Амаана, чувствуя, как мальчик тычется ей в шею в душных всхлипах. – Т-ш, т-ш.
- Простите, матушка, - скулеж. Не может побороть чудовищное, что некогда познал.
Утирает Амаана слезы с детских щек. Топазовые глаза отражают рассеянный свет, проникающий сквозь слюдяные окна.
- Пойдем, - нежным зовом. - Ночь на вкус попробуем.
Эрхаан мотает головой, но вслух не перечит. Понуро плетется за матерью. Отворяется дверь покоев, пропуская в просторные сени. Мимо светлицы и горницы. На крытое гульбище выводит Амаана мальчика.
Месяц травень сверкает алмазной росой. Шепчутся яблони лепестками. Ручьи петляют от пруда к пруду. Обрывки облаков развеваются на рожках месяца ситцевыми платочками.
Усаживается Амаана на крыльцо. Сына на колени берет. Весело гукает Эрхаан, расчесывая шелковистые пряди матери пальцами, пока покачивается взад-вперед княгиня, грея в ладонях детские ступни и вкрадчиво рассказывая.
О земле, которая на самом деле ва́женка, и путь её пролегает на запад вслед за солнцем. Деревья, трава и мох – шерсть важенки, всё живое на ней – насекомые, в шерсти обитающие, а птицы – мошки, вокруг вьющиеся. Реки – кровь важенки, озёра – органы, а море – сердце. Горы – кости, почва – плоть. И важно почитать землю. Первый глоток питья и первый кусок кушанья ей отдавать, иначе разгневается важенка, примется отряхиваться. Разойдется твердь. Всему конец наступит.
Сказывает Амаана и о золотистой дороге, что пролегает по небесной долине – то песчаная река со множеством островков. Сказывает об уже иной реке, озаряющей блуждающими огнями на крайнем севере – то духи закатывают празднество. Сказывает и о звездах – прорехах в небесном пологе. Сказывает и о девочке, которая на луне живет.
Одинока девочка. Выгнала её злая мать из дому, и заплакала девочка. Взмолила луну, чтобы та забрала к себе – и луна девочку притянула. Сыто живет девочка, когда прибывает её новая мать, и голодает, когда на убыль луна идет.
- Бедная, - плаксиво тянет Эрхаан.
Амаана целует его в темечко.
- Когда луна на убыль пойдет, мы с тобой девочку покормим. Оставим ей на крыше подношение, чтобы она ела, а луна скорее на рост шла.
Довольно мычит Эрхаан. К небу взгляд обращает. Не так уж и страшно кругом, не так уж и темно. Продолжает Амаана вкладывать храбрость преданиями. Как волчица кормит детеныша молоком, так она, чутко прислушиваясь к собственным действиям, оглаживает сына ворожбой.
Не той кружевной, что у «оседлых» в ходу, не той, что словно капли солнца горит в марошских шаманах - туно, а той, что вместе с кровью в жилах «настоящих людей» бежит, смолистая, гудящая в мышцах железом, мускусно пахнущая влажным мехом. Осторожно с ней нужно. Заиграешься и не заметишь, как сгубит.
Верят «настоящие люди», что их волшба идет рука об руку со смертью. Улыбнется жизнью и погаснет, непреклонная в своей конечности.
- Похитил однажды лось Хэглун солнце, в чащу утащил и не вернул. Настала вечная ночь. Заплакали люди, как же быть теперь. Но жил в то время отважный боотур Мани. Единственный он не растерялся, лук взял, охотничьих собак позвал да вдогонку за лосем пустился. Быстро лося нагонять стал, а тот, лай услыхав, поступь боотура почуяв, ещё пуще припустил. Не хочет солнце возвращать, хочет за небо его в прореху звездную сбросить.
Тогда натянул тетиву великого лука боотур Мани. Первая стрела лося обогнала, вторая стрела у ног вонзилась, а третья в цель попала. Возвратил солнце людям боотур Мани. Но не пожелал мириться с поражением лось Хэглун. Каждый вечер он воскресает и солнце похищает, а боотур Мани за ним вослед несется и наутро светило людям приносит, - смотрит на сына Амаана. Раскраснелся мальчонка, скалятся глаза. Внутри мрак плещется, плотный как бусина агата, вытолкнувший воспоминание о кошмаре на периферию.
Понимает вдруг княгиня, что будет Эрхаан перекидываться. Есть нужная жилка в его натуре. С хлопком порвется, облик переменит. И будет пасть черна, а лапы прытки.
- Разве может боотур испугаться тьмы? Разве не бросится он в неё смело? – Поддевают женские пальцы детский подбородок. – Зимой рождаются самые сильные дети, самые упрямые и стойкие. Ты, Эрхаан – мой боотур. Ты не ведаешь страха. Страх преклоняется пред тобой...
***
- Жил в Небесном Царстве Царевич Илган'Даан. Был справедлив он и честен. Много слышал Илган'Даан от родителей, Небесных Царей, и Небожителей о том, что под небом мертвая пустыня простирается.
Захотелось Илган'Даану взглянуть на бесплодный край. Убедиться в правдивости легенд. Ступил он на вершину горы Лхаса, что в Байшане, и спустился по её склонам. А спустившись, подивился.
Вместо мест засушливых раскинулись долины нефритовые, леса смарагдовые, реки азуритовые. И несметное множество зверей встречал Царевич, куда бы ни шел, несметное множество и рыб, и птиц, и насекомых, и гадов ползучих.
Оказалась земля краем изобилия. Обрадовался Илган'Даана. Лук достал, на тетиву стрелу возложил. На охоту отправился. Метким выстрелом ранил оленя и за ним побежал, но стоило ему на опушку леса выскочить, увидал Царевич прекрасную деву.
Подозвала она оленя, стрелу из бедра вытащила, по шкуре ладошкой провела. Затянулась рана. Дальше помчался олень, а дева давай гостя разглядывать.
- Кто ты? – Спросил Илган'Даан.
- Яхор'Даан я, - отвечала дева. – Земли хозяйка. Всё, что видишь - дело рук моих. Зачем же обижаешь ты моих созданий?
Ёрзает Эрхаан на отцовском предплечье, а Вараш в бороду посмеивается. По светлице носит. Улыбку у Амааны вызывает то, как супруг нянчится с сыном. Прокладывает княгиня стежки на мужнином поясе. Полусферическая сорока - бирюза и чешуйки черненого серебра. Летник убран жемчугом и шелком с бархатом. Мелки складочки кисейных рукавов.
- Устыдился Илган'Даана. Прощенья испросил у девы и службу свою предложил. Засмеялась его порыву Яхор'Даан, но согласилась. Так они не один год провели. Полюбил Царевич Яхор'Даан, не вернулся в Небесное Царство. Мужем и женой они стали, и человеческий род от них пошел. Научил людей Илган'Даан, как огонь добывать, жилища возводить, рыбачить да охотиться, землю возделывать и оружие ковать. Про доблесть поведал, про благородство. Яхор'Даан же научила людей делу лекарскому, как шерсть плести, одежку ткать, съестное готовить, детей растить. Про доброту поведала, про любовь. Так и повелось. Илган'Даан – честь, а Яхор'Даан – любовь. Завтра ты их увидишь.
- Правда? - Взбудоражено взбрыкивает ножками мальчонка. По колечкам отцовской бороды проводит, по плетенной гривне.
- Правда. В храме на соседнем холме. Особый то храм. Иноземный.
- Инземый? – Ещё нетерпеливей дрыгает ножками мальчонка.
- Чужой страны означает. Байшаньский. Бабка моя была беглой байшаньской принцессой. Из далекого южного края прибыла с родными и приближенными. Дед мой на ней женился. Больно приглянулась красой, умом и твердостью духа, - многозначительный взгляд на жену. - И чтобы бабка моя не тосковала по утраченной родине, разграбленной Царством Юань, мой дед и повелел на холме храм возвести, а в саду детинца - Лазурный Павильон в придачу. Туда тоже тебя свожу.
Половину не разумеет Эрхаан, но и не надо. Лишь бы отец продолжал увлеченно рассказывать и смотреть с хитрецой благодушного покровителя.
- Завтра. Всё будет завтра.
И завтра настает. Живописный храм поражает иначе чем стольные хоромы о трёх жильях и Озёрный Терем. Не скупились мастера. Возводили на славу, чтобы забыла принцесса ужасы кровопролитной войны и тягостного перехода через Степь. Исцелив израненную душу, представила, что всегда жила под крылом рода Тоичей.
Обрели приют и немногочисленные остатки её народа. Нарекшись белогорцами, обросли местными обычаями да с марошами перемешались. Неотъемлемая часть единого народа, причудливым образом спаянного, ведь в краях, где леса непроходимы, реки студены, зимы суровы, а лето коротко, долго не протянешь, если будешь враждовать.
Но как бы ни впечатлил княжича храм, отчего-то невыносимо Эрхаану находиться под многоступенчатой крышей. Невыносимо стоять пред нефритовыми изваяниями Яхор'Даан и Илган'Даан и глядеть в их возвышенно-просветленные лики.
Меч в руке мужа, бутон лотоса в руке жены, точки киновари меж бровей. Передана мельчайшая складочка одежд, сакральны узоры браслетов. Сутры закольцовываются в мандолы. Красно дерево алтаря. Причудливые фонари и зажжённые в чашах свечи. Пахнет мёдом, корицей, сандалом, гвоздикой и мускатным орехом. Барельефы, не определившись, перетекают из формы в форму. Часами рассматривать можно – не надоест.
Однако дурнота подбирается к горлу. Ясно вдруг представляет мальчонка, как нефрит будет ощущаться, если провести по его изгибам и закругленным срезам. Камень, мягкий блеском. Разговаривает с княжичем, да Эрхаан слышать не желает. Потому что за шепотом камня скрывается дурное. Тени из кошмара.
Выровнять дыхание. Унять разошедшееся сердцебиение. Рассматривает Эрхаан мраморные плиты под сапожками, пока идет служба. Теребит пояс кафтана, гоня пустоту, засевшую в кончиках ногтей. На людей исподлобья косится. Выхватывает отдельные фразы молитв, и удивляется, почему одни обращаются к хозяйке земли и Царевичу по их именам, а другие кличут их Кава Юмо и Шочын Ава на марошский манер. Будто спутали и не туда пришли.
- Можно мне в храм не ходить? – Канючит Эрхаан. Топит в подоле материнского сарафана недовольную гримасу. Вставки кружева серебряных нитей вдоль переднего шва. – Плохо там. Ужасно-преужасно плохо.
- Отчего плохо? – Озадачен Вараш. Что на сына нашло?
- Плохо. Смотрят.
- Боги всегда смотрят.
Но мальчонка куксится. Как объяснить в толк не возьмет.
- Большие. Смотрят. Страшно. Плохо.
- Может, пускай помолится в божнице? – Предлагает миролюбиво Амаана.
Оглаживает бороду Вараш.
- В божнице со мной помолишься? – Обращается к сыну.
Хлюпает тот носом:
- Х-хорошо.
Время нарочно еле плетется. Всё равно отвращение вызывают статуи, пусть и малы они. Дымок струится от палочек благовоний. Отрешенно созерцают прошлое образы почивших князей.
- Хэхэ тебе тоже не по нраву? – Подводит Амаана сына к личному алтарю в ложнице и дает подержать самую старшую из хэхэ - мяд пухуця.
Складывает мальчонка губы трубочкой, прежде чем поджать их. Неоспоримо приятней наощупь дерево. Трепетно сохранившее отпечаток жизни в отличие от камня, впитавшего смерть и жизнью лишь притворяющегося.
- По нраву, - бубнит Эрхаан, а в уме прикидывает, как и где ножичком нужно было срезать, чтобы получилась хэхэ. И знание это вынуждает мальчика вернуть хэхэ на алтарь, ладони о портки вытереть. Затравленный взгляд недетского страдания.
Амаана не ругает:
- Ну будет тебе. Боги не в обиде. Давай-ка на прогулку собирайся. Палку-конька не забудь. Я же твоего отца проведаю и пойдем в саду играть.
- Об Эрхаане я задумался, - сумрачно извещает Вараш.
Усаживается Амаана бочком на колени мужа, по напряженным плечам рукой проскальзывает, разминает через кафтан. Пробует настрой.
- Недовольны вы им? – Настороженно, готовясь встать на защиту.
Но муж поводит подбородком, отзываясь на ласку. Церы да берестяные грамоты на столе. Писало грозится бронзовым копьем. Несколько писал разного вида в шкатулочке покоятся.
- Глупо серчать на малое дитя. Но отчего он перепугался? - Обводит Амаана контур его уха, в волосы на затылке зарывается, гладит-наглаживает. Гривны на крепкой шее касается. – Мне с детства в храме любо. Сказочный он. Видно, то моей бабки заслуга. Умела она преподнести. Моя мать за то на неё ворчала. Что от березовой рощи меня отвлекает, - зорко следят мужские очи за тем, как княгиня берет с блюда обсидианово-черную ежевику. В рот себе кладет.
- Но разве ныне не едины марошские и белогорские Боги?
- Едины. Марошский люд настолько различий не видит, что кланяется Илган'Даан и Яхор'Даан как Каве Юмо и Шочын Ава. Белогорцы же наоборот в рощу ходят. Давно себе и вторые имена взяли.
Новую ягоду подцепляет княгиня. Томные топазы предлагают отведать.
- Значит, необязательно Эрхаану в храм ходить да в божнице молиться? Может, в березовой роще привольней ему будет?
- Может, - мажут губы по подушечкам женских пальцев. - Как на Агавайрем срок подойдет, возьму вас с собой. В роще каменных изваяний нет, только деревянные. Да ты и сама видела на свадьбу.
- Видела. Сдается мне, прошлые воплощения в нашем сыне говорят, – ведет поцелованными пальцами по своим губам Амаана. Щемит сердце внезапная тоска. – У нас верят, что такие дети становятся шаманами. Помнят больше, чем другие.
- К добру это?
- Не стану кривить душой, не ведаю, ястреб мой. К добру ли или к худу. Там как суждено.
***
- Не задирайте локоть, княжич, - наставляет молодой дружинник. Халат с правого плеча спустил как белогорец. Бронза кожи, ногат глаз, уголь мелких кос.
- Хорошо, Ми́нош, - натягивает тетиву Эрхаан, поправив стойку.
Пыхтит от натуги, но старательно целится из детского лука, прежде чем отпустить стрелу. Свист, хлопок. Соломенная мишень обретает иглу.
- У него недурно выходит, – наблюдает князь вместе с супругой с гульбища.
Мальчик же подпрыгивает в ликовании, но спохватывается. Бросает проверяющий взгляд на родителей да Миноша - не решили бы, что он чересчур легкомыслен, и достает из колчана следующую стрелу.
- Я буду учить его по первости, – продолжает князь, повернувшись к супруге. –Мудрость марошей и байшаней прививать, о письме, языках и обычаях народов, расселившихся у наших границ, сказывать. Ты же учи тому, чему инассы своих детей учат.
- Не думала, что позволите.
- Отчего же? Во мне течет кровь двух народов, в наших детях будет кровь уже трех, - княгиня отводит взгляд в попытке скрыть смятение, но широкая ладонь по-хозяйски ложится на изгиб стана. – Даже если семя восходы не даст, ты всё равно моя. Не даруют Яхор'Даан с Шочын Ава кровных детей, так Эрхаана наследником нареку.
- Даруют, - возражает Амаана. Улыбается хитро. – Потому зовите меня ночами. Я рада возможности вас навестить.
Поднимает уголок рта Вараш, хмыкнув. Смотрит с поволокой, да лай отвлекает. Влетают на стрельбище охотничьи собаки - вчерашние щенки. К Эрхаану устремляются. Окликают их в шипучем гневе. Младший псарь выскакивает вслед за собаками. При виде княжеской четы тушуется. Суматошные поклоны отвешивая, молит о прощении, а собаки, знай, заливаются.
Повалив Эрхаана, лижут его, куда попадают под искрящийся смех. Обнюхивают в поисках угощений. Готов вмешаться Минош, если собаки переступят грань дозволенного.
- Видно, прикормил их Эрхаан, - повеселев басит князь. – Когда успел?
- Своего они чуют. Знаю я, кем наш мальчик обращаться будет, - отвечает Амаана, и взлетают брови мужа.
- Он же не из инассов.
- Необязательно быть моего народа, душа моя. Это в сути должно быть. Потому скоро на охоте не только я сопровождать вас буду, но и ещё один охотник.
Хэхэ – маленькие антропоморфные фигурки-хранители дома.
Тибетский сакральный амулет. Носят чаще всего на шее, иногда на запястьях.
Бусины Зи (Дзи) – тибетский оберег от болезней, бед и иных явлений, способных навредить человеку. Их название переводится как «несущие свет». Чаще всего такие бусины изготавливают из агата.
Праздник пашни, начало весеннего сева. Проходит в начале мая. Точный день определяется старейшинами, а в данном сеттинге шаманом туно. Он решает, насколько прогрелась земля, чтобы принять зерна