Интерлюдия: Песнь трапезы
В мастерской пахнет сливочном маслом и кислой брусиной, отчего хочется встряхнуться, подпрыгнуть высоко-высоко, перемахнуть через тень и обратиться птицей, способной пробить клювом стены-скорлупу.
Мозаичны полотна стен. Ведает смальта об оленьих упряжках, странствующих по тундре, о дрейфующих льдах и тюленях, спасающихся от черно-белых китов. Есть здесь и длинные деревянные жилища, и быстроходные корабли с драконьими головами. Есть монастыри, зависшие над пропастями. Есть курганы усопших вождей и их богатства, мохнатые лошадки и меднокожие всадники. Есть домовины на курьих ногах и сиротливые церквушки, двуглавые орлы и царские палаты, сросшиеся перемычками да галереями. Есть громоздкие замки, ощерившиеся бойницами. Избушки есть, жмущиеся друг к другу подальше от чащобы и тех, кто бродит там заложными покойничками.
Подпирают потолок колоны. Сад, занимающий основное пространство мастерской, словно вот-вот в шелест окунется. Заволнуются кроны, запоют птицы, застрекочут насекомые, вторя журчанию воды, что бьет пенистым ключом – из недр горы начало берущая, в недра уходящая.
Только каменны деревья, пусть и повторяют настоящие в мельчайших деталях – борозды коры, прожилки листьев, несовершенства сучков. Только не двинуться насекомым, таким же порождениям камня. Только в птичьих горлах не родится звук, ведь их связки – порода, как и перья, и когти, а трава хрупка - наступишь и услышишь хруст.
Нельзя портить творения прошлых мастеров, и солнце восходит над этим царством, лишь когда приносит пламя гость.
Воронёнок знает, кого он тут найдет, а потому отпускает руку Иволги. Резвый топот перекликается со стуком долото и напевом.
Первой Воронёнок находит Огневицу. Устроившись на лавке, переносит девица сад на ткань гобелена. Повернет окаменение вспять: птицы у неё встанут на крыло, бабочки вспорхнут с бутонов, пчелы соберутся в тучки. Пробудится сад, жаль звуки его не коснутся. Неспособно колдовство Огневицы на подобное, а потому поет она, гоня тишину:
- Встает солнце над земля́ми,
Опаляя звезд хвосты,
Прогоняет ночь плетьми.
Угасает зов Зимы.
Ветер сердце всколыхнет,
Ветер песню запоет,
Обагрённые зарей
Полной грудью мы вдохнем.
Улыбка обращена к Воронёнку, что бодает девичье колено и спешит на звук раскалывающегося камня. Покачиваются пламенные шары, отбрасывая тени, образующие перекрестки.
- О, птенец, - закатанные рукава обнажают предплечья и дорожки вен.
Верхняя рубаха валяется на полу, нижняя - распустила завязки ворота. В каре-зеленых глазах неприкрытая самоуверенность. Смахивает Горко мокрые пряди со лба.
- Похоже? – Указывает на высеченный в мраморной глыбе набросок лика.
- Угу, - гукает Воронёнок, указав на Огневицу. – Это сестрица.
- И правда страсть как похоже, – подхватывает Иволга. – Позволение испросил?
- Ещё бы. Я свое намеренье как на духу высказал. А она равнодушно ручкой повела, вся из себя барыня, делай, что пожелаешь, говорит, не отвлекай, будто я не ваять её собираюсь, а с глупостью лезу. Ишь, сыскалась госпожа.
Иволга давит смешок, покосившись на подругу. Не поет Огневица. Уши навострив, прислушивается, о чем они толкуют. Зарделась, ведь эту лавку нарочно выбрала, чтобы Горко её было видно, как на ладони. Могла и вглубь сада уйти, но пленительна бессловесная игра – притворяться, что не волнует взгляд юноши, столь вдумчиво изучающий, что сердце в пляс пускается, а игла делает кривой стежок, и что собственный взгляд нет-нет да не задержится на гриве каштановых кудрей и сосредоточенном лице – густым бровям и лукавым губам, на шрамах ключиц и груди.
- Отчего не за зверя взялся?
Озадаченно чешет затылок Горко.
- Да какой прок? Всё равно как у Гранко не выходит.
Звери расселились по саду. Созданные Горко иль Гранко, его наставником, с мозаик сошедшие иль грезами порожденные. Кто в засаде залег, кто пасется, кто спит, а кто небо ищет да нет его.
Слышал Воронёнок, что звери Гранко раньше двигались. Скрежеща, бродили туда-сюда и даже речь понимали. Сложно поверить в подобное. Сказки, наверное. Приукрасил Горко для красного словца. Как сказки и то, что бывший хозяин мастерской однажды оживил статую человека, а после уничтожил её, испугавшись собственного творения.
- Но даже если не дано мне заставить свои творения двигаться, - ведут пальцы по поверхности мрамора. – Я могу дать горе нас каменных. Может, этого ей будет достаточно, и тогда она выпустит. Может, так я задобрю её, - мечтательная улыбка сдувает годы, превращая в ребёнка. Трудится наставник не покладая рук, желая превзойти сам себя. Сверкает одержимостью серьга червленого яхонта. Седая прядка в угольной копне. – Вот здесь буду я. Тут ты, Иволга. И конечно же птенец. Тебя мы не бросим.
***
Он спит на животе Иволги. Заворачивается в её одеяло, путается в её русых волосах, считает перед сном веснушки на её щеках, млеет от её материнских поцелуев. В такие моменты Воронёнок хочет быть частью Иволги. Нежиться до скончания веков. Маленький, беззаботный и до ужаса счастливый.
Но время от времени посещает Воронёнка мерзкое чувство, что однажды это закончится, и он останется в одиночестве. Тогда крепче вцепляется в сорочку Иволги ребёнок. Черно-желтая птичка подвески. Поймать её в кулачок, к губам приложить.
Но время от времени будит Вороненка звук столь низкий, что не столько слышит мальчонка, сколько ощущает, как нечто пропитывает его кости и мышцы да загущает кровь. А затем распадается эхом, обращаясь заунывным многоголосьем сотен и тысяч осколков, спаянных и вновь разбитых. Раз за разом, раз за разом.
Обретает гора облик в этом клёкоте. Сокращается ледяная плоть, льется по сосудам песнь. Стучит гигантское сердце где-то в Нижних Чертогах, стенают глотки тоннелей. Цепенеет Воронёнок. Сопит, точно детеныш в норе, внимая тому, что происходит. Не пугает его развернувшееся действо, но завораживает.
Разметалась рыжая копна Огневицы. Потрескивает фитиль свечи, отмеряя часы. Светит огонек, иначе ни зги не видать, и будет слишком жутко, когда не поймешь по пробуждению – открыты твои глаза или всё ещё закрыты. А Горко, вдруг всхрапнув, причмокивает и уже было на левый бок переворачивается, как обнаруживает темную тень.
- Ух!
Воронёнок, очнувшись, поворачивается к юноше, и тот шумно выдыхает признав. Трет лицо, зевает.
- Чего сидишь как сыч? Напугал.
- Слышишь? – Чуть слышно шепчет Воронёнок. Глаза - колодцы. Не разобрать выражения. Горко же поводит плечами, приподнявшись на локтях. Топорщатся кудри. Скребет щетину шестипалая длань.
- Ты про гул?
Кивает Воронёнок, и трогает губы юноши снисходительная усмешка взрослого, поучающего неразумное дитя. Заложив руки за голову, откидывается на смятые одеяла Горко:
- Мой наставник Гранко называл его Песней трапезы. Звуком, с которым гора пьет мысли.
- Чьи?
- Как чьи? Наши. Твои, мои, всего Детинца, а в придачу Кышт-Кьяле, Акк-Кьяле и может даже Матери Зимы и всей округи. Нужно же из чего-то Чертоги строить.