Дети Зимы: Волчонок

- Пусть посеянное зерно взойдет как трава весной. Пусть колосья будут высокими как береза, кустистыми как ива. Пусть по их наклонному стеблю сможет проскакать белка, пробежать куница. Пусть восходы будут о тридцати кореньях, о тысяче зерен.

Проливается зерно на участников обряда. Выставлены на соломе в берёзовой роще крашеные яйца, пироги, коман мелна. Клюквенный квас пенится в братинах.

- Пусть столько копен хлеба у нас будет, сколько зерен упало. Пусть множится скотина наша. Пусть будет конь, чтобы землю пахать, пусть будет корова, чтобы её доить. Пусть живется дружно нам с родней да соседями, и веселы мы будем аки ласточки.

Ряжены в белое участники сева, простоволосы и босоноги. Стоит впереди толпы на почтительном расстоянии ту́но со своим учеником, тоже оба в белом, белыми полотенцами подпоясаны. В руках ученика крезь воркует.

- Услышь нас, о, великий бог-сотворитель, Кугу Юмо, просим у тебя и детей твоих хорошего урожая, просим здоровья, прибавление семейства, мира и согласия!

Благословляет княжеская семья обряд своим присутствием. На противоположном краю толпы ожидают очереди монахи из храма – завершит молитву туно, крезь разродится последним аккордом, и наступит черед барабана, бубенцов да трещоток. Отправятся монахи обходить поля да хуралы петь, прося о том же – благоденствии и урожае.

Разглядывает Эрхаан людей и вдруг осознает, что среди собравшихся на него чаще старики косятся. Не понимает мальчик значения их вязко-мажущих взглядов, а народ шушукается. Глядите-ка, кто перед князем за рожок седла держится. Мальчишка, на родителей ничуть не похожий, ведь не родной, у леса отнятый. Исподлобья вона как посматривает удушливо. Зверенышем.

- Как есть, сев загубит, - крякает ближняя старуха, отчего озноб прошибает Эрхаана.

- Горюшко принесет, - поддакивает ей соседка. Обвисла кожа цыплячьей шеи.

Испуганно шикают на них. Не дай, Киямат, князь услышит. Только всё же раздается вновь в толпе чье-то неосторожное:

- Вьюжный, - и цепляется за это слово Эрхаан.

Вперед подавшись, намерен разобраться, отчего его невзлюбили. Дурного не свершил, никого не оскорбил, правил не нарушил. Но туно заканчивает речь, и расходится люд. Ступи на поле, зачерпывает зерно из коробов. Ударяют барабаны. Поводят ушами кони. Остается Эрхаан наедине с въевшимся плевком «Вьюжный».

На протяжении всего дня преследует княжича склизкое, копошащееся мухами ощущение собственной неправильности. И когда княжеское семейство возвращается в детинец, и когда учит мальчик урок отца, и когда упражняется в стрельбе с Миношем, и когда средь двора задерживается и ловит взгляды снующих слуг.

Неужели они и раньше смотрели подобным образом? Любопытно-топко, выжидающе-укоряюще, а он не замечал.

Накатывает дурнота. Страх встрепенувшись, когти под ребра запускает. Беги, щенок, не убежишь. Беги, щенок, догоню.

Ныряет Эрхаан под куст сирени, уши запечатывает, жмурится и мычит-мычит-мычит, пока не кончается воздух и не высыхают слезы. Прочь. Прочь! А висок вдруг опаляет дыхание. Шершавый язык соль слизывает. Дергается мальчик от неожиданности. С собачьей мордой нос к носу встречается.

- Зарянка! Заряночка, девочка, – обвивает за шею суку лайки, всхлипнув, и позволяет себе замереть так. Ужасно не хочется из-под сирени выбираться. Собаки спорят на псарне. Свистит им псарь. Да надо с духом собраться.

- Пойдем, - вздыхает Эрхаан с удрученной улыбкой, несколько успокоившись. За ухом любимицу чешет. – К твоим тебя отведу.

***

- Матушка, кто такие Вьюжные?

Ветвь шиповника над дверью. Гром ухает совой в чадных сумерках, суля ливень. Белесы вспышки молний. Выпит ежевичный чай.

- Вьюжные? – Расчесывается Амаана. Браслеты яшмы на запястьях. Ждет князь ложе делить.

- Меня так назвали утром, - признается Эрхаан.

Поджав ноги, за материнским столиком украшения перебирает. Подцепив сережку из королька, к правому уху её прикладывает и в зеркальце глядится. Вздрогнув, обратно серьгу кладет, дальше роется. Отвлечься стремится. Знает, что придется ему спать одному, и принимает это со смесью гордости и едкого беспокойства. Взрослый да не совсем.

- Кто назвал?

- Люди.

- У «настоящих людей» нет подобного названия. Верно они хотели сказать, что ты Зимой подарен. Ты ведь знаешь, что тебя Дочь Хан-Кьяле мне отдала?

Утвердительно мычит Эрхаан. Эта сказка была его первой, и он знает её наизусть, как и то, что где-то на севере есть Куолас-хайа, принимающая подношения, а её хозяйка властвует над многими землями. И есть у Хан-Кьяле дочери и сыновья, которые иногда людям детей передают.

Вспоминаются Эрхаану слова матери, о том, что он её боотур. Улыбка трогает мальчишечьи губы. Что ему гром, пусть бранится, что ему молнии, пусть сверкают.

В топазах материнских очей непреклонность:

- Твой отец – князь рода Тоичей, что поколениями правят Серебряным княжеством. Мать твоя – княгиня, дочь Дохсун-хана, что племя инассов двадцать зим уж водит. А ты – дитя, Кышт-Кьяле принесенное. Дети, меченные Хан-Кьяле, великую удачу сулят. Запомни крепко-накрепко, - подтверждает Амаана мысли сына, прежде чем раздаётся стук.

Приотворяется дверь.

- Пора, хозяйка, - одеревенело каркает служанка, точно не княгиня пред ней, а рысь, изготовившаяся к броску.

Набрасывает Амаана на отделанную серебром сорочку багряную льняную рубаху с расшитыми ситцевыми поликами да узоровытканным подолом и горловиной. Плетенным шнурком подпоясывается.

- Спи. И позабудь тревоги.

Однако стоит затихнуть шагам, как смелость испаряется. Задувает мальчик свечу и, зажмурившись, чтобы ненароком никакую тень не приметить, ныряет под одеяло. Размышляет о сказанном матерью, но что-то не сходится. Люди взирают из толпы – многоглазого и многорукого чудовища, и их внимание - загустевший березовый сок. Не вяжется с тем, как на благо смотреть бы должно. Напротив, веет прело-пыльным опасением.

Раскат грома раскалывается глыбой. Скулит Эрхаан. Четки под подушкой, амулет под сердцем. Гонит мальчик образ толпы, а тот расползается гроздьями нарывов. Раззеваются пасти, уродуя черты, и вместо громового раската слышит Эрхаан цельный вой, исходящий из мертвых глоток. Чувствует на языке несуществующее острие, видит глаза цвета талой воды и капели.

- Чтобы никому не разболтал.

- Дурные духи его зацепили.

- Что за духи? – Возвышается князь скалой. Косая сажень в плечах, брови смурные, очи сумрачные.

- Не разберу, хозяин. Но когти в мальчика они крепко запустили.

Княгиня подле мужа. Ликом плоская, чертами выразительная. Инасска, перевёртыш.

Будь её воля, то обратилась бы к шаману родного племени, но тогда придется отправиться на стоянку у Кигилях Тыа. Как к подобному отнесется муж? Как отнесется народ? Чужачка княгиня. Не истолковали бы её действия превратно. Не повредила бы ненароком мужу. Да и кочующая часть племени, состоящая из охотников, раз в три года в княжество прибывает, и последний визит состоялся в прошлом году.

- Внучок мой, - растрогано берет Эрхаана на руки Дохсун-хан. – Расти большенький да могучий, что гора.

Нет выхода у княгини. Приходится довольствоваться сначала настоятелем из храма, а после и туно - этим похожим на стервятника стариком с крючковатым носом.

Будь её воля, не пустила бы Амаана его к сыну, но муж приказал. Нет мочи наблюдать, как чахнет сын. Настораживает туно княгиню, а она его настораживает. Лишь при отце Вараша инассы стали наведываться в княжество. Люди Матери Зимы, отличаются во всем. Обычаями, говором, одеждой, даже волшбой, вязкой, недоброй.

- А ты выдери их, шаман, - цедит Амаана. – Лекарские отвары хворого помощника псаря на ноги подняли. Сына же моего поднять не смогли. Верно, духи, о которых ты говоришь, противятся. Прогони их.

Хнычет мальчик. Парным молоком растекается по сырым простыням. Свербит горло. Хмыкает старик, прежде чем обронить ленно:

- Давно он у вас темноты страшится, хозяюшка?

Вздрагивает княгиня.

- Да.

- И страшится её не как обыкновенно дети страшатся?

- Не могу судить. Я темноты никогда не боялась, а других детей нет у меня.

- Тогда, хозяйка, считайте, что не вопрос я задал, - зорко вглядывается туно в лик Эрхаана, оглаживая его лоб. И воротит старика от того, что словно червями под пальцами шевелится.

Одно дело простой люд лечить. Там тропы хожены, хвори ведомы. Другое - связываться с Вьюжным. Вьюжный. Полузабытое слово. Режет, как способна резать трескучая метель, когда мир обращается хрусталем – тронешь и в мелкие куски иссечет.

Некогда и зимы не проходило, чтобы младенца в Тайгу не сносили. Всякому известно было, коли родилось у тебя дитя с наступлением стужи, пожертвуй его Вувер Куве. Вечно голодна ведьма-людоедка. Свирепеют ветра от стука её костей. Летает она над деревнями, огненные искры на крыши изб разбрасывает, безгубыми челюстями щелкает, молоко у коров в зловонную жижу превращает.

Разными голосами кличет Вувер Кува, сманивая с тропинки да со двора. Выйди, дружок. Выйди и сгинь, потому как вонзит в тебя зубы Вувер Кува, освежует и примется жрать. Но если найдет она дитя под лесной сенью и полакомится нежным мясцом, то забудется сном до весны. А там уж и солнышко пригреет, и придется Вувер Куве ждать до следующего года. И если в лес ты зимой отправишься и детский плач услышишь, не смей забирать ребенка. Возьмешь - беду приведешь. Разгневается Вувер Кува, мстить примется, и проклятое дитя сгубит селение.

Теперь всё переменилось. Уступила Вувер Кува Матушке Зиме. Задабривать её полагается, а Вьюжных снисходительней принимать. Не предвестник беды они - сокровище.

Презрительно кривится туно. Стойкое предубеждение к Эрхаану в нем зреет. Заставляет за, казалось бы, сущие мелочи придраться.

Боязлив мальчишка, одолеваемый духами. Черняв. Зима не выпила из него краски, а значит он подменыш коварной Вувер Кувы. Да как растолковать княгине? Не поверит, инассова девка. Князь же обозлится, если расстроить его супругу. Распустил он её. Судачат бабы, что без служанок княгиня рядится, умывается и расчесывается, и сына растит без нянек. Дикарка. Обычаи не блюдет. Осадить бы её не словом, так силой.

Но глядит туно на князя и понимает: Вараш не станет колотить жену. Скорее кого прирежет за дурное слово, супротив неё сказанное. Потому не перечит старик. Ни порядкам, установившимся при отце Вараша, ни попустительству князю в отношении жены. Куда ему, старцу, тягаться с Матушкой Зимой и правителем. Раз княгиня пригрела мальчонку, что ж. Судьба рассудит.

- Схожу я за вашим сыном, хозяин да хозяйка, на сторону изнаночную, – обращается старик к беспокойной чете. - Хворь изгоню, но надобно дитя к очагу перенести.

Слуги покидают избу первыми, вторыми – князь с княгиней. Подает ученик березовые ветви, откидывает туно одеяло с Эрхаана. Над мальчонкой ветвями проводит, зелеными листьями похлопывает да приговаривает:

- На Окияне-море стоит камень – всех камней отец, а возле камня того древо о семи ветвей, а на древе том птица – железны клюв, булатны когти. Клюет птица семь сестер Лихорадок, когтями загребает, и не вырваться сестрам Лихорадкам во веки веков. Сестры Лихорадки пусть тебя, берёзушка, трясут, а дитя не трогают!

Дает отхлебнуть Эрхаану медово-грушевый отвар. Осыпает пшеничным зерном с макушки до пят.

- Ветви сожги, - приказывает ученику, который последним покидает избу, прежде окурив помещение полынью да подбросив в печь можжевеловых дров.

Остается старик наедине с Эрхааном. Приоткрыты двери во внешние сени, приоткрыты и двери во двор. Запускают свежий ночной воздух. Узловатые пальцы старика по струнам крези порхают, подыскивая, на какую Эрхаан дрогнет ресницами. И россыпь подходящих нот пугающе велика, точно не один мальчик, а сразу десяток.

Гудит пламя. Заходится туно грудным пением. Свивает слова в нить, а нить – в реку. Бежит река снизу вверх, восставая Древом-Вседержителем. Скрыто русло во тьме Истока мальчишеской изнанки. Туда и гребет старик на лодочке против течения да чует – нечто движется ему навстречу каскадом брызг. Не предугадать размеров. Успевает ударить туно по струнам, прежде чем заволакивает мгла, швыряет.

Не в лодочке он, а в каменном мешке. Парят струны белыми змейками, но их свет не способен разогнать мрак, настолько плотный, что впору резать как пастилу. Нечто шлепает босыми ступнями, похрюкивая. Извлекает туно меч из ножен, снимает нагайку с пояса. Выхватывает сияние струн оскаленные клыки, выхватывает подтачиваемую гнилью плоть, выхватывает мглистые очи того, кто не человек и не зверь, не живой и не мертвец. Открыв пасть, прыгает на туно тварь. Отражают струны атаку когтистой лапы. Меч заливает пол смердящей кровью.

Отшлифован годами танец. Разгораются яростней змейки, высекая неистовый ритм. Несется туно по тоннелю поступью, больше подходящей юноше, в каменные мешки заходит, щербатые пасти рубит. Катятся отсеченные головы, рассыпаются прахом твари.

Уверен туно, что изгнал он болезнь. Переводит дух, озираясь. Черен меч, нагайки свист висит в воздухе. А в центре возникшей пещеры люлька. Одинокая и заброшенная, на боку её – полуистёршийся рисунок утки с горсткой землицы в клюве.

Но где искра мальчишечьей души? Где свет её чистый? Куда не двинешься, везде стена и нет тоннелей, нет мешков-гробниц кроме тех, что были. Дурное предчувствие ворочается.

Перебирает туно тряпье, истлевающее в люльке. Неспроста она здесь. А с мглой неведомое творится. Обходит она туно крадучись и вдруг хихикает по-женски. Вздрагивает старик, к люльке спиной поворачивается, а бесконечный тоннель возникает в миг, и вопль назревает в его жерле.

Поднимает меч туно, но чуть не сбивает его порыв воздуха. Скрипят струны, когда с размаха врезается в них туша, выскочившая из тоннеля, латаная-перелатаная, тлеющая искрой в перекроенной груди. Отбрасывает туно и в люльку забирается. Гаркает невидимая женщина безумным смехом. Вторят ей стены, пол, потолок, сам камень. Мрак тушит сияние струн, расколов меч.

Глотает речной воды вывалившийся из разнесенной в щепки лодочки туно. Чудом удается нащупать дно. Судорожный вдох, и не в реке старик, а в избе. Пальцы левой руки в крови, в крови и лопнувшие струны баса. Сипит туно от тупой боли, взор на мальчика переводит. И костенеет.

В сознании Эрхаан. Уставился на старика, и в его очах бесконечные тоннели, где отпечатался вой калечных судеб.

Тыа – «лес». Кигилях - «имеющий человека», «место, где есть люди». Представляют из себя высокие скальные столбовидные останцы причудливой формы, образованные в результате выветривания.

Удмурсткий шаман. В данном сеттинге берет на себя роль и марийского жреца карта

Самоназвание инассов