Дети Зимы: Волчонок

- Кто такие Вьюжные?

Не застал матери Эрхаан, зато застал новую служанку, которая диво как ему нравится - Па́шаче, девчушка лет двенадцати с волосами цвета сушеной календулы. Юркая, конопатая, звонкая, как воробышек.

- Ты знаешь, кто это? – Повторяет княжич, напустив на себя грозный вид, но выглядит его гримаса столь умилительно, что Пашаче не сдерживает улыбки.

Тушуется Эрхаан. Росточком девице по пояс, четвертый год зимой исполнится.

- Скажи, - ножкой притопывает. – Ты же знаешь! Знаешь? – С надеждой.

- Знаю, - щербинка меж резцов. – И знаю, что вы Вьюжный.

- Тогда расскажи! Я матушке не скажу, что ты мне сказала. Честно-пречестно. Клянусь!

- А я дурного и не скажу, - смеется Пашаче. Глаза крапчатые, один больше карий чем голубой, второй больше голубой чем карий. – Слушайте же, княжич, - забирается мальчонка на скамейку. – Вьюжными кличут тех, кого Зиме пожертвовали, да вернула она их. Вы про Матушку Зиму-то слыхали?

- Слыхал! – Выпаливает княжич до безобразия довольный собой. – Моя матушка её Хан-Кьяле зовет.

- Это оттого, что хозяюшка из инассов. Инассы – люди небесных рек, в почете у Матушки Зимы. А про детей её знаете?

- Да! Сыновья и дочери у Хан-Кьяле есть, Младшие - Акк-Кьяле, а Старшие – Кышт-Кьяле, – тараторит Эрхаан. Готов лопнуть от восторга. - Они ворожить умеют, погоду и землю заговаривать, зверями править, чудеса творить и... и людям помогают, если те их чтят! А если не чтят, то кара их настигнет!

- Мне матушка похоже растолковывала, - веселит мальчонка Пашаче, сердитый обликом, но такой по-щенячьи трогательный. Весь как на ладони, бери, делай что хочешь. – И добавляла, что Вьюжные, возвращенные Матушкой Зимой, становятся Младшими Детьми.

- Неужто? – Взвивается Эрхаан. Был бы хвост, завилял бы. Прыскает Пашаче.

- За ними приходит Старшее Дитя и забирает на Шим-гору. Постигают там дети премудрости разные, ума да волшбы набираются, и Матушка Зима Младшими их нарекает. Все великие воины из Младших Детей происходили. Чоткар-патыр...

- Кто?

- Воин доблестный. Однажды зимой бедный охотник подобрал Чоткара в лесу и стал как сына растить. Рос Чоткар, рос, удалой и храбрый. И в четвертую зиму явилось за ним Старшее Дитя, на Шим-гору унесло. А когда вернулся Чоткар, равному ему было не сыскать на всей марошской земле. Стал он патыр, народу покровитель. Стоило же степным кочевникам повадиться разорять деревни, Чоткар-патыр созвал народ честной и в бой повел. Сокрушил кочевников, и мирно мароши с тех пор живут. Так туно сказывает, так и матушка моя мне говорила.

- А боотур Мани тоже Вьюжный? Тоже Дитя Младшее? – Щебечет Эрхаан, но служанка пожимает плечиками.

- Не слыхала о таком. Но раз он боотур, то видно силушкой немалой.

Не сидится на скамеечке Эрхаану. От счастья сердце соловьем заливается, и вскочить хочется, рассмеяться, запрыгать по покоям.

- Ты, Эрхаан – мой боотур.

Ах, матушка! Сразу и не догадался, о чем вы говорите. Вот народ и дивится небось, завидует.

- Я – боотур! – Выкрикивает мальчик, и подхватывает его смех Пашаче.

- Боотур, боотур. Возмужаете, княжич, и защитником нашим станете. Подвиги свершите, несметной славой себя покроете...

Ни на миг не забывает Эрхаан, о том, кто он. Томится в радости, дни считает, когда соберут урожай, когда опадет янтарь листвы и выбелит изморозь жухлую траву.

Дивится княгиня перемене в сыне, а тот загадочно улыбается, будто хочет намекнуть: «Понял я, матушка. Всё-всё понял. Не подведу», и хранит молчание. Княгиня не настаивает. Отрадно ей, что стал спокойней мальчик, бессонницей не страдает. Даже в храм и божницу наведывается.

В какой-то момент увлекается резьбой по дереву. Выпросив ножичек, столь ловко стругает, будто десятилетиями этим занимался. Приносит матери лошадку из липки похвалиться, и когда княгиня принимается нежить сына и лошадкой восхищаться, произносит с незнакомым акцентом:

- Калэ́нка это, - и замолкает. Угрюмым выражение его лица становится. Пугается Амаана, а мальчонка забирает у неё лошадку, на алтарь к хэхэ ставит и, обернувшись, сообщает понуро. - Надоело.

И больше не притрагивается к деревянным брусочкам, на изваяния не любуется. Начинает беспокоиться мать, но в остальном столь же весел княжич. Несколько отлегает у Амааны от сердца, но на всякий случай вплетает она новые «ноготки» в сыновьи волосы да подкармливает хэхэ, чтобы берегли они Эрхаана и не давали ему в себя проваливаться.

Дивится и князь переменам. Преисполняется гордости. Взрослеет сынок. Светом лучится, отчего угрюмые черты краше делаются. Непоседливый мальчонка, рассудительный и докучливый, умом и наблюдательностью наделен, везде старается, чтобы оправдать выказанное ему родительское доверие.

Потихоньку привыкает к седлу, из детского лука стреляет сносно для своего нежного возраста, скачет как кузнечик, не уследишь, рьяно лупит крапиву палкой, в пруду плещется, по лужам шлепает. Навещает собак на псарне и слушаться себя их приучает. Для меча правда маловат, но годика два минет, и можно будет деревянный дать, чтобы не зашибся ненароком.

Туно только не дивится. В детинец захаживает справиться о здоровье княжеской четы. И о здоровье княжича.

Глядит Эрхаан на старика. Не помнит того, что случилось, когда он болел. И различает туно в мальчишечьих очах блеклое сияние, будто звезда на дно обмелевшего колодца завалилась. Сомнения одолевают туно. Может, померещилось отсутствие души? Вон она, огонек тусклый, но огонек. Да и бывает ли, чтобы без души человек существовал? Но что за латаное-перелатаное в люльку залезло? Кто таков будет?

Тем временем пурга заметает поля. Притомился мир. Взбитая перина небосвода – молоко и ежевика. Смотрит Эрхаан на облака, как просыпается. Смотрит и перед тем, как спать отправиться. Не покажется ли где парящий образ, не позовет ли с собой.

Рисует воображение ледяные палаты и Матушку Зиму. Застенчиво прячется Эрхаан в ладони, предвкушая встречу с владычицей севера. Как поселят его в покои, как обучать примутся, как будет у него всё получаться. И как вернется он в родной дом подбоченившись, и матушка станет его целовать да приговаривать: «Мой Эрхаан, мой боотур». А отец одобрительно ладонь на мальчишечью макушку опустит. Громыхнет: «Мой сын!». И все-все его полюбят, поймут, наконец, какой он хороший, почитать и превозносить начнут. И уже никто пренебрежительно не зыркнет.

Жует в тревоге губы Эрхаан, соленый пряник крошит. Когда же? Когда?

Наступает очередная ночь, исполняется четвертый год, и уже не столь непоколебим в своей решимости мальчонка. Просыпается, крупно вздрогнув. В первые секунды не может разобрать, где он. Дымка сна витает бесконечным тоннелем, таким тихим, что кажется, будто и ты ненастоящий, лишь бесплодный призрак.

Промаргивается Эрхаан и обнаруживает, что нет в постели матери. Ветер рассыпается звоном. Осознает мальчик, словно кто ему нашептал – подошел срок. И внутри всё скручивается, толкается, в разные стороны тащит.

Выскальзывает в сени мальчик. Светлицу минует. На гульбище выглянув, прислушивается. Материнский голос из сада доносится. Возвращается Эрхаан в ложницу. Зипун да кафтан надев, подпоясывается, шубку набрасывает, в сапожки со второго раза попадает. Не опоздать бы.

Холод налетает ястребом, но голос матушки раздается ясней. До конца гульбища добегает Эрхаан, верхний пролет крыльца преодолевает, прежде чем за столбик спрятаться.

Девица в саду. Рослая, статная. Коса – бело злато, глаза – лед речной. Позвякивают височные кольца – лунный камень на кружеве серебра. Высокий убор усажен жемчугом и кварцем, а платье молочной пеленой обтекает стан. Крапчато-бежевые рукава - крылья сипухи. Две скорлупки-броши на груди и бусы меж ними.

Кажется девица сладостным наваждением, ведь бескровен её румянец, и высится она до того непоколебимо-величественно словно ни по чем ей стужа. Дыхание на морозно-рябиновых губах. Серпы к поясу подвешены, по одному с каждого бедра.

Кышт-Кьяле. Дочь Матушки Зимы. Явилась. Явилась!

Влага глаза щиплет.

Не наврали. Пусть и выглядит иначе чем представлял, но вот она, во плоти!

И стоит девице направиться к крыльцу, как расстается Эрхаан со своим укрытием. Нижний пролет преодолев, мимо вздрогнувшей матери проскакивает и по сугробам ковыляет. Обращаются к нему ледяные очи. Спрашивают безмолвно. Гаснет за спиной Эрхаана предупреждающий вскрик.

Почтительно кланяется мальчонка, запыхавшись.

- Приветствую тебя, дочь Матушки Зимы. Приветствую тебя я, Эрхаан, сын князя Вараша из рода Тоичей и княгини Амааны, дочери Дохсун-хана, тобой некогда княжеской чете подаренный, – замолкает в смятении.

Что дальше?

Поднимает взгляд на Кышт-Кьяле. Ожидает, что улыбнутся ему в подтверждении. Мол, верно сказал, молодец. Но Кышт-Кьле отводит от Эрхаана взгляд и идет дальше, будто нет мальчика, растерянно вослед повернувшегося.

Скукоживается мир, слюной копится. Пусто, гулко. Со сломанной улыбкой, готовой распасться, бредет Эрхаан за Кышт-Кьяле. Утешает себя.

Ей с матушкой потолковать нужно. Да-да.

Холод незамедлительно напоминает о себе. Терпит Эрхаан, а Кышт-Кьяле пред княгиней останавливается. Различает мальчик шепот Амааны:

- Простите его, Ингерда. Молю, не наказывайте. Не его вина.

Названая Ингердой оставляет извинения без внимания. Протягивает сверток, который вдруг слабо пищит. Младенческая ручка показывается из покрывала. Хватается за палец Амааны, и расцветает княгиня в нежности. Ноет под яремной впадинкой у Эрхаана в разверзшейся буре ревности, обиды и злости.

- Это брат мой, - грудной голос Кышт-Кьяле не вяжется с её утонченным обликом. В уголках губ полуулыбка, предназначенная младенцу. Младенцу, не Эрхаану, окоченевшему, но послушно молчащему. – Расти его, а на четвертый год я вернусь и в Чертоги его заберу, чтобы учился он быть Акк-Кьяле.

Не верит своим ушам Эрхаан. Не верит, глядя на сверток этот поганый, вновь как мышь пискнувший. Не верит, не верит! Зубы стискивает, кулаки сжимает, но улыбку держит. Ждет псом, когда отодвинется Кышт-Кьяле от княгини, чтобы вновь к ней метнуться и громко произнести:

- Готов я, дочь Матушки Зимы. Не подведу!

Шипит княгиня осиновым гнездом. К сыну тянется, но девица делает знак повременить.

- К чему ты готов? – Вопрошает надменно. Щелкают серебряные когти.

- К тому, чтобы на гору отправиться, - сковывает улыбка, которую он столь упорно нес. И в кровавое месиво раскраивает, потому что дарит Кышт-Кьяле язвительную усмешку.

- Зачем ты мне? – Выдыхает с отвращением и словно кинжал проворачивает. – Не мой ты. Вовсе ничей, существовать не должный. Человечек простой, на ворожбу пустой, для Хан-Кьяле негодный. Подкинутый в княжий род, чтобы мне досадить. Потому поди прочь. Не гневи меня.

Открывает Эрхаан рот. Остолбенев, наблюдает, как ступает девица к саду, как руки раскидывает. И всё же делает за ней шаг назло всему, да от взмаха рукавов жмурится. Пощечиной проходится поднявшийся порыв, шкрябает снежинками, заставляя вскрикнуть, зайтись в плаче.

Взмывает девица сипухой. Кидается княгиня к сыну да не успевает, потому что шарахается Эрхаан. Волчьим взглядом скользнув по матери и свертку, наутек бросается, вверх по крыльцу, по гульбищу к дверям, а там потеряться в хоромах, забиться где-нибудь в угол да боль выпустить. Орудует она топором, аж щепки летят.

Беззвучно кричит мальчонка. Кричит под стать сотням глоток. Расслаиваясь и заново сшиваясь в бесконечной пытке прошлого.

«Конёк», польское

Мароши так зовут Куолас-хайа