Дети Зимы: Волчонок

Он ненавидит. Ненавидит каждый звук, издаваемый младенцем. Ненавидит смотреть на него – златовласого и ясноглазого – свою полную противоположность. Ненавидит одним воздухом с ним дышать, к одним вещам прикасаться. Он ненавидит всё, что связано с дитя – настоящим, Зимним, Младшим.

И ненавидит то, как княгиня любит своего второго сына. Колыбельные поет, купает в кадке с ромашкой, в рубашечку наряжает, целует в щечки, в лобик, в пухлые ладошки. Кормит грудью и радуется не нарадуется, потому что тих младенец, улыбается беззубо.

Унести бы его и выбросить. В снегу закопать и оставить.

Мрачно глядит Эрхаан на свою замену, и клыки у него режутся. А младенец при виде брата кряхтит, ручки тянет. Но Эрхаан не приблизится, не замарается. Плакать хочется, выть, грызть себя до костей и сухожилий.

Видит княгиня творящееся с Эрхааном, и горько ей. Не ластится щенок её обозлившийся, не разговаривает. Отвечает односложно, когда нет выхода, и глаз не поднимает.

Глубока рана. Ой, глубока. Да кто ж надоумил тебя, волчок мой бедный, что ты Хан-Кьяле отпрыск? Неужто какой сказкой иль речами вселила веру?

- Каяться пришла я, хозяйка, - уличив момент, когда Эрхаан отправится в баню с отцом, падает в ножки Амаане Пашаче. – Я нашего княжича сбила. Из-за меня он смурной и с вами неподобающе обращается.

Печальны соболиные брови. Поводит плечом княгиня.

- Как ты его сбила?

Не отлупить бы сей же час глупую девку, за косу не оттаскать. Курицы! Сплошные беды от них! Раньше хоть просто шушукались, а теперь ещё и науськивают.

А Пашаче трясется листочком на осеннем ветру.

- Княжич спросить изволил, кто таковы Вьюжные. И я поведала, как матушка меня учила, как туно сказывал, что то дети, возвращенные Матерью Зимой. И что Младшие они, на гору отправятся, - икает. Чуть лоб себе о доски не расшибает. – Прошу, накажите меня, хозяйка, но на княжича не гневитесь! Я его запутала! Поверил он мне, негодной!

- Тихо! Не визжи лисой, - Одергивает княгиня, переносицу трет. Мерещится ли Пашаче иль чуть смягчился тон. Всё ещё перекатывается гневом, но хоть когти не точит. – Взгляни на меня. Давай. Не съем.

Реснички длинные у служанки, цвета пожухлой травы. Всхлипывает Пашаче, размазывает слезы по раскрасневшемуся лицу. Дитя дитем. Взгляд перепельчатых очей, и вина в нем неподъемная.

- Простите, хозяюшка. Не было помысла дурного. Только к батюшке с матушкой, молю, не отсылайте. Они бедно живут. Я им обузой буду. На любую грязную работу поставьте. Виновата я, всё снесу в наказание, - и в плечи вжимается, готовясь к оплеухе, когда наклоняется к ней княгиня.

Жалость просыпается в Амаане. Девичий подбородок она поддевает.

- Матерь Зима нам, настоящим людям, первым свою волю сказала. И в воле той было, что любых детей, Матерью нам доверенным, беречь надобно. Неважно придет Старшее Дитя иль нет. Ваш туно, видать наставления Матери Зимы растолковать верно не сумел. И вас неправильно выучил, а вы сына моего.

- Простите.

- Я-то прощу, - устало вздыхает княгиня. Девичий подбородок выпускает. – Только наперед всегда думай, что и кому говоришь, и к чему твои речи привести способны.

Порывается Пашаче опять княгине в ножки пасть, но та приказывает жестом прекратить, потому лепечет служанка:

- Благодарю вас, хозяюшка. Зла вашему сыну не желаю. Впредь осторожна буду.

Сопит младший княжич в люльке. Черненого серебра капли над ним раскачиваются, бусинки зи по краям люльки тянутся. На ложе Эрхаана пусто. Забросил он палку-конька за лавку вместе с остальными незамысловатыми игрушками. Опирается локтем на стол Амаана:

- Сын мой старший значит тебе по душе?

- По душе, - озаряется девичий лик. – Славный он мальчонка. Видом мрачный, как галчонок, а нравом ласковый.

Не врет. Постукивает ногтем Амаана. С макушки до пят Пашаче взглядом окидывает, борясь с сомнениями. Да не уследить всё же.

- Нянькой тогда его будешь. Его и Аксара. Отныне твоя доля - мне помогать.

- Хозяйка, – шепчет с благоговеньем служанка. – Благодарю! Да благословит вас Шочын Ава за доброту безграничную! Позвольте, я об оказанной мне милости другим служанкам поведаю?

Фыркает княгиня, и выходит по-кошачьи мурчащим у неё этот звук.

- Что хочешь им говори. Меня сплетни не волнуют. Я и сама неплохо управляюсь.

- Как же, - подвигается Пашаче, в волнении теребя накосник. – Вы же княгиня, властителя хоть. Вам прислуживать должно. Одевать, расчесывать, украшения подносить, за ручки белые водить, в баньке парить. Чтобы отдохнувшая вы были, разнеженная. Девки вас побаиваются. Непривычны они к людям небесных рек. Но я им поведаю, что вы вовсе не такая, как им думается. Сами они потом в лепешки расшибутся ради вашего доброго расположения!

Усмехается княгиня. Не верит, но спорить не видит смысла.

- Говори им, что хочешь. А теперь иди. Мне к князю собираться нужно.

- Да куда ж я пойду, хозяюшка! Как покину вас! - Ослепляет улыбка. Шустро поднимается Пашаче. Понёву отряхивает, серьёзная, деловитая. – Доля моя вам помогать. Я быстро за розовой водой сбегаю, омою вас, волосы расчешу. Обождите маленько, всё исполню в миг! – И не успевает княгиня отказаться, как выскакивает служанка за порог.

Тает усмешка. Прикрывает Амаана веки. На душе камень, и сдвинуть бы его.

- Что тревожит тебя, душа моя? – Спрашивает князь супругу после того, как изрядно измяли они ложе.

Устроилась Амаана на груди Вараша. Старший сын в ложнице спит, младшего же княгиня с собой взяла и в соседних к мужниным покоях с Пашаче оставила. Чует, не следует младенцу находиться с Эрхааном без присмотра. Как бы не сотворил мальчик дурного.

- Эрхаан тревожит, - восстанавливающийся ритм сердца.

Выводит Вараш круги на женской пояснице.

- Проказничает?

- Ревнует.

- Что за нелепица. Мне его образумить?

- Нет. Я была с ним в ту ночь, когда Кышт-Кьяле прибыла. Истинная покровительница твоего края. Мне и пить сию горечь, - укрывается княгиня нежностью хвойно-зеленых очей. Вытянувшись, роняет поцелуй на родинку под ключицей Вараша. - Вы же, ястреб мой, парите и правьте нами...

Нашел пристанище Эрхаан на гульбище. Завернувшись в материнскую шубу, на звезды смотрит неприкаянный. Скоро луна на убыль пойдет. Снова кормить девочку подношениями. Не одиноко ли ей там?

Покачивается Эрхаан взад-вперед. Думается ему, что это он на луне, а вокруг беспросветная тьма. Вздрагивает мальчик, когда позади дверь отворяется. Обернувшись, видит княгиню и сразу отворачивается от неё, поджав губы. Память любезно подсказывает, как мать боотуром звала.

Обман. Обман!

Закапывается в ворот шубы Эрхаан, а Амаана к себе привлекает. Хлюпает носом мальчик, вяло пихается, протестуя, но не выпускают руки, жесткие кудри на макушке приглаживают.

Не скалься, волчок, не кусайся, коли гложет обида. Пусть со слезами выйдет, пусть истощится.

- Ты – мой боотур, Эрхаан, и всегда им был и будешь, - убеждает княгиня. – Не выбрала тебя дочь Хан-Кьяле, то не беда, - скулеж и безуспешная попытка ускользнуть. Находят женские губы мальчишеский лоб, целуют, вынуждая всхлипнуть совсем уж загнанно. – Я ведь тоже не избранная, и разве плоха я? Иль отец твой? Погляди на меня, Эрхаан, - дрожат черные ресницы, катятся слезы, отравляется ими Амаана. – Я научу тебя обращаться, - обещает, и наконец встречается с мглистыми очами.

- Обращаться?

- Да, - отражают топазы свет, и ёжится Эрхаан, притихнув. – Перевертыш я, рысью становлюсь. Веришь?

Мальчик неопределенно пожимает плечами, и улыбается мать.

- Пойдем-ка.

Сбрасывает опашень, рубаху да сорочку на последних ступенях крыльца.

- Только не пугайся, - и грациозным прыжком перемахивает через границу.

Прыгала женщина, приземлилась рысь. Ахает Эрхаан, попятившись, и запинается о полы шубы. На ступени заваливается. Перевернуться спешит, но стоит рыси рыкнуть, прекращает барахтаться. Оцепенев, ждет выпавшим из гнезда птенцом.

Однако рысь не нападает. Кладет на передние лапы голову с ушами-кисточками и мохнатыми щеками. Утробный звук шкворчит в глотке. Восторг и страх борются в Эрхаане, никому из них не победить. Не смеет шелохнуться княжич. Тогда рысь сама подходит. Касается мордой детской ладони, обдает согревающим дыханием. Влажный нос, а язык точно шипами покрыт.

Хихикает мальчишка. Мокрый след прокладывает зверь по его щеке, стирая слезы, прежде чем с крыльца метнуться, оземь удариться и подняться княгиней.

- Ты так же сможешь. А на Аксара не гневись. Он твой брат, в тебе нуждается, - враждебно хмурится княжич. Амаана же обращает его гордыню во благо. – Быть наставником Акк-Кьяле не всякий сдюжит.

***

Разброшены волчьи шкуры: бурые и серые, рыжеватые и светлые почти до белизны, с подпалинами и без. Блуждает взглядом мальчик.

- Выбирай ту, что тебе откликнется. Слушай сердце и души.

Весна звенит капелью. Щекотно в носу от маслянистого дыма. В ельнике на пне угощения – пироги с мясом, пряники с глазурью, ватрушки с творогом, охлажденный квас.

- Богача Байаная нужно задобрить, чтобы радушным хозяином он нас принял.

Укрылись под лесной сенью княгиня с сыном. Ржут лошади неподалеку. Минош и двое слуг ждут, когда Эрхаан определится.

- Эта, - наконец произносит княжич. Шкура под пальцами черна.

Горче дыма отвар землистого цвета. Брезгливо морщится мальчик, но мать смотрит выжидающе, и всё же приникает Эрхаан к горлышку бурдюка. Зажмурившись, выпивает залпом, и плотный жар сводит горло. Слезятся глаза. Колотит так, что зуб на зуб не попадает, по затылку же словно обухом огрели. До того ватным делается разум.

Амаана же, накинув на сына волчью шкуру, подводит его к костру. Шепчет, шепчет, шепчет, рисуя знаки дымом. Мутно мыслям. Не ворочаются они, осоловевшие. Зато десны саднит и язык прирос к нёбу. Пудовые конечности вот-вот растекутся живицей. Упругие кости гнутся, как им заблагорассудится.

Давится Эрхаан вдохом. Страшно должно быть, но нет страха. Ничего нет кроме хмари, заволакивающей взор. Стоишь ли, лежишь ли, проваливаешься ли в трясину. Трескучи искры костра. Голос матери шарит когтями в поисках нужной жилы. И жила ощеривает пасть.

- Прыгай!

Ноги отрываются от земли. Через пламя перелетают. Руки вытягиваются, спина изгибается, чтобы кувыркнуться в полете и упасть наземь. Удариться, не удержав равновесие, взвизгнуть, выбивая хмарь.

Возится Эрхаан в рыхлом снегу, пытаясь обуздать непослушное тело. Мягкая поступь. Рысь прихватывает за холку, призывая к порядку. Вылизывает топорщащуюся шерстку, пока щенок не прекращает скулить в панике и не взвизгивает ликующе.

Тогда манит рысь скрипучим ворчанием. Трусит за ней щенок, норовя разъехаться лапами. Терпеливо ждет мать да подталкивает, чтобы не спотыкался. А лес щебечет невидимыми птицами. Небо скребет, почками лопается, запахами окутывает - столько их, не счесть. Узорное полотно, предлагающее приникнуть к прошлогодней листве да пойти собирать по крупинкам, где заяц проскочил, где сохатый прошел, где барсучью нору лисы разграбили, где белка орешек обронила.

Лесавки возятся в буреломе с выводком лешачат. На дне оврагов бузина. Валежник – кладбище скелетов. Талые змейки ручьев, подснежники прогалин. Клекочет тетерев, красны брови, отливает зеленцой оперение. Леший баламутит лес. Стучит дятлом. Каркающе смеется рысь, наблюдая, как волчонок роется в корнях ясеня.

Обожди, маленький зверь. Придет время, и ни одна добыча не сможет от тебя уйти. Пока же трепли палые веточки, представляя, как твои челюсти ломают зайцу хребет.

Меняются сны Эрхаана. Испаряется тьма, Тайга занимает её место. Необъятная, неизведанная и невероятно притягательная непролазными чащами. Дергается во сне княжич. Двигаются зрачки под веками. Несется он, непокорный и опасный. А проснувшись ждет не дождется, когда Амаана его в лес увезет и через костер переведет. Сначала с отваром, затем без.

- Тело подскажет, мой боотур. Оно знает, как надобно. Тяжесть слушай, слушай, как зреет она. Черпай её из земли, - вместе с сыном переносит вес с носка на пятку. – Сила в твоих ногах, сила в твоем сердце, а в разуме клыки. И когда невмоготу станет, когда тяжесть в струну соберется, прыгай! Прыгай и отпускай силу, что хомусом поет.

Рукоять боярышника. Сколько рук её полировало.

- Отца моего, Дохсун-хана, нож, - помогает замахнуться княгиня. – Теперь он твой. Граница нужна, чтобы перекидываться. Любая подойдет – порог, край, тень. Но после костра тебе проще с ножом. Брось его в землю, прореху пробей. И через эту прореху прыгай. Окунайся во тьму Нижнего мира, облик прежний смывай и взлетай.

Лижет пламя мальчишечьи пятки, благословляет дух-хранитель, и расходятся тропы. Лешачата гурьбой преследуют рысь с волчонком. Желают разведать, что за гости к ним наведываются, пахнущие и как люди, и как звери. Уверенней волчонок след берет. Ныряет под тень кряжистого вяза. К ласке кидается, но больно она шустрая. Упругий мох принимает гнев когтей.

Крадется рысь. Перекатываются мышцы под рябой шкурой. Пасутся косули – тонки рожки. Стремительней стрелы рывок. Визжит возбужденно волчонок, когда мать сворачивает шею поваленной добыче и отступает, уважая право лешего первым отведать.

Является тот косматым медведем. Светляками мигают глаза лесавок позади него. Волчонок прячется за рысь. Кажется ему, что трясется земля от поступи лешего, который, вразвалку приблизившись к косуле, вскрывает ей бок с отрезвляюще-пугающей легкостью. Рвется плоть с чавкающим хлюпаньем. Ворчит медведь, а в следующий миг пропадает громовым ударом. Улюлюкают лесавки, гаснут светляки их зрачков. Лесной хозяин принял подношение.

Пропитана влагой шерсть на морде рыси. Встав на задние лапки, слизывает волчонок кровь с её подбородка...

- Какой он неуклюжий.

Взмахивает орел крыльями на ниточках. Гукает малыш, ходить учится. Обращает на брата глаза цвета стали. Не отшатывается Эрхаан, но и руки не подает. Шлепается на пол Аксар, не устояв. Хнычет разочарованно.

- Он ведь ещё мал, - возражает Амаана. – Ты таким же был.

Морщится Эрхаан, но не злится. Ненависть сменилась снисходительностью. Ведь с ним, Эрхааном, мать в лес ездит, а не с этим неразумным. С ним, Эрхааном, делит искусство обращения, и ему, Эрхаану, нож подарила.

- Уж не обижай его. Как старший брат, ты его опора, - напоминает Амаана, и княжич выпячивает грудь.

- Давай, Аксар, - обращается с язвительным прищуром, прежде чем наконец позволить малышу дотронуться до себя. – Матушку не расстраивай. Иди ко мне. В этом нет ничегошеньки сложного.

Мароши назвали бы его лешим

Инассы так себя зовут