Интерлюдия: Дары
- Проверять Детскую поручено старшим воспитанникам, - объясняет Иволга.
Бежит Воронёнок вприпрыжку на пару с раскатистым эхом.
- А как вы узнаете, кто старше? – Запыхался, но ноги столь прыгучие с недавнего времени. Несут куда-то, не угомонятся.
- По тому, когда народы преподносят дары горе, счет и ведем. Я семнадцать таких подношений видала. Огневица пятнадцать, Горко шестнадцать. А ты всего пять пережил.
- Мало! – Сокрушается Воронёнок. Прыгает лягушкой, опустившись на корточки. – А сколько нужно, чтобы много-много было?
- Слыхала, что когда-то жила Старша́я, так ей аж пять после двадцати исполнилось. И что старше неё ещё никого не бывало и до сих пор нет.
- Пять после двадцати, - чирикает ребёнок, глядя на свои растопыренные пальцы. Умеет считать пока до десяти.
- Это пять твоих ладоней, - улыбается Иволга, и Воронёнок ахает.
- Много! – Запрокидывает голову. Не хватает двух нижних резцов. Выпали день назад, страшно перепугав мальчонку.
- Не реви, - хохочет Горко. - Заново вырастут.
- Лучше давай мы твои зубки горе отдадим, - предлагает Огневица. – В платочек завернем и на ступеньку лестницы, ведущей в Нижний Чертог, положим.
- И их, правда, заберут? – Забывает про слезы Воронёнок.
- Заберут-заберут, - подтверждает Горко. – Белухи их себе в пасти вставят вместо старых.
Обмирает в ужасе ребёнок, а Огневица пихает юношу:
- Дурень! Нашел, что сказать.
- Пусто, - выдыхает Иволга, и в её тоне облегчение.
Воронёнок протискивается мимо названной сестры. Сумрачно в Детской. Тесный каменный мешок, в котором из утвари – ряды деревянных люлек, заметно отсыревших и явно прибывающих здесь не один десяток лет. Заглядывает Иволга в каждую, вытряхивает от пыли одеяльца. Давно младенцев не появлялось.
У люльки, расписанной еловыми шишками, Иволга задерживается.
- Это моей была. В неё Кышт-Кьяле меня когда-то положил, и в ней же меня нашли. Здесь у всякой люльки свой хозяин из Старших Детей. Белого и Самоцвет взяли из той, что с оленьими рожками и мудрёными узлами, Горко и Огневицу – из той, что с коловратами васильков, а по краям люльки Рыб - барашки волн и двухголовые рыбины. Наверное, поэтому их Рыбами и прозвали.
- А моя какая? – Нетерпеливо топчется на месте Воронёнок, держась за край люльки. – Откуда я взялся?
- Не знаю. Тебя я не в люльке нашла, а вон там, - темный угол ничем не примечателен.
Дуется мальчонка.
- Как так?
- Видно вылез ты из люльки. Достаточно большой был, ходить умел, - ерошит Иволга волосы на макушке Воронёнка, переводит разговор в шутку. – Вот и отправился, храбрец, с горой знакомиться.
Не плачет полуторагодовалый ребенок - переросток по меркам тех, кого обычно преподносят Матери. Удивительно тихий, позабытый всеми, смиренно ждет, пока уж совсем невтерпеж становится от бурления в животе.
Выбирается малыш из люльки, чудом об пол не убившись. Идет наугад. Преграда - шершавая стена. Слепо тычется носом малыш. Ведомый желанием найти грудь матери, слизывает влагу с неровных выступов, пытается сосать. И гора его чувствует.
Вздрагивают своды, расходится потустороннее эхо. Гонит к разревевшемуся малышу услыхавшую весть девочку с русой косой...
Воронёнок слоняется меж люлек. Головой вертит, росписи разглядывает. И так увлекается, что врезается в Иволгу. Ойкает, потирая ушибленный лоб. Девица же поднимает свечу выше.
Лежит что-то у крайней люльки бесформенной грудой. Ни шороха, ни дыхания. Делает Иволга осторожный шажок. Глаз не сводит, готовая пуститься наутек при малейшем намеке на опасность. Воронёнок ступает след в след за названной сестрой.
Но нечто покоится недвижно. Свернулось калачиком и ото всех паклями темных волос закрылось, точно прикорнуло. Выхватывает свет рисунок на боку люльки - утка с горсткой земли в клюве.
- Это Белух! - Изумление и тревога. – Обожди здесь, - просит Иволга.
Воронёнок с неохотой выпускает её подол. Нахохлившись, зажимает в кулачке кусочек хрусталя. Иволга же касается поясницы Белуха носком туфельки.
- Эй, ты чего пригорюнился?
Не получив ответа, аккуратно трясет за плечо и наконец откидывает спутанные клоки гривы с лица. Ударяет в нос удушливый смрад разложения. Ужас сминает девичьи черты. Маслянистая липкость на пальцах. Погасли глазницы. Седая прядь у правого уха Белуха, порванная мочка.
- Мертвый. Мертвый! – Попятившись, переводит взгляд на Воронёнка. – Пойдем отсюда. Нечего нам тут делать. Не принимать Детинцу новое дитя.
***
- Струсили? Стру-у-сили! Ай, – подзуживает Горко, расплывшись в нахальной ухмылке. – Потеряться страшитесь, пичу-у-жки.
- Ещё чего!
Затеяв проверку на храбрость, собрались юноши у лестницы, что ведет в Нижние Чертоги.
- Тогда чего медлим? Вместе к хрустальным россыпям ходили, все путь запомнили.
- Давайте и правда поторопимся, - поддерживает Горко Белый. Примирительно улыбается ощерившимся сверстникам. Всполохи на ладони. – Быстрее управимся, быстрее вернемся. И дело с концом.
Отличается тьма Нижних Чертогов. Густая и плотная, жадно поглощает звуки. Накидывается на любой огонек, соскабливает с него слой за слоем, пока не истончает в волосок. И полностью не гасит.
Тогда парализует ужас абсолютной тишины. Тогда заплутать проще простого, ведь не различить собственные руки, поднесенные к глазам, а тоннелям только и нужно почуять беспомощность жертвы.
Хорохорятся юноши, напоказ разминаются. Горко и Белый стоят плечом к плечу. Хлесткий крик послужит сигналом, и вспорет мрак шальная стая. Помчится туда, где через повороты и сужающиеся проходы пещера, поросшая шипами горного хрусталя. Кто первый частичку сколет, кто первый возвратится.
Горко торопится пуще остальных. Хочется ему добыть кусочек покрупнее да не один...
Что-то не так с Горко. Постоянно убегает он куда-то, трапезы пропускает, в мастерской не появляется.
- Огняш, вы ссору не затеяли?
- Больно надобно мне с ним ссоры затевать.
- Тогда какое слово ты ему сказала? Почему он места себе не находит?
- Неужто не веришь мне? – Разочарование колдовских очей. – Я ничего ему не говорила.
На лукавстве поймать бы, но Огневица не врет. Руки на груди складывает. Жилет расшит розами. Кружево рубахи с широкими рукавами, пояс-кушак с цветастыми набедренниками.
- Прости. Просто неспокойно мне. Неужто Горко опять в Нижний Чертог за каменьями подался? Как бы не потерялся.
- Не потеряется, - сухо отзывается Огневица. – Дурням везет.
Надоел ей Горко до ужаса. Глядит пристальней обычного, точно ждет, что Огневица к нему обратится, а стоит ей бросить ответный взгляд, сразу выпрямляется, весь из себя жених. Да не заговорит никак, будто разучился. А потому отворачивается Огневица, и мрачнеет Горко. Ссутулится. И вновь пропадает в Нижних Чертогах.
- В мастерскую не пойдешь? – Заводит Иволга спустя седмицу.
- Нет, - отмахивается Огневица, разворачивая незаконченный гобелен. – Чего мне там делать? Дурень меня ваять не торопится.
- А как же краски?
- А что краски? – Вспыхивает Огневица. - Тяжело гобелен тащить на своем горбу, помощи-то ждать не от кого. Из того, что тут есть, буду краски черпать, пока у дурня голова на место не встанет. И вовсе мне впору уже разобидеться на него! Бросил меня...
Горко всё же заявляется на трапезу. Взлохмаченный, довольства не скрывает. Влезает, толкаясь, на лавку около Огневицы и накидывается на остывшую похлебку. Проглотив в один присест, убегает.
- Что с ним? – Беспокоится Самоцвет.
- Наверное последний разум потерял, - хмыкает Огневица.
Но Горко разум не потерял. Стоит девицам и Воронёнку вернуться из Трапезницы к покоям, юноша возникает в коридоре. Насвистывая, идет вразвалочку. Старательно притворяется, будто занят был и вот только-только освободился.
- Что-то будет, - предполагает Иволга.
Огневица подругу не слышит. Не дожидаясь Горко, скрывается в покоях.
Подпирает Воронёнок подбородок кулачками. Нравится ему смотреть, как игла выхватывает оттенки углей жаровни и заключает их в нить.
- Во лесочке, во лесочке
Глас кукушки счет ведет.
Во речушке, во речушке
Юной девы хвост растет.
Во небе́сах, во небе́сах
Душу ветер вдаль несет.
Во земельке, сы́ре зе́мле
Хор покойничков ревет.
Так и хочется ребёнку впиться в золотисто-румяный бочок. Обязательно сладкими должны быть эти яблоки на полотне. Тающими летним мёдом.
Горко латает прореху на своих полосатых портках. Украдкой косится на Иволгу. Перебирает девица пожитки – не нужно ли чем новёхоньким им разжиться. Пролегает виноградная лоза по кампсуну.
- Продолжай считать кукушка
Многих-многих го́дков срок.
Не гневись, несчастна дева,
Не бери с меня оброк.
Не обидчик я поганый,
Не губил тебе сердца́.
Душу ветер убаюкай,
Пусть вернется сызнова́.
А покойникам поклоны
Да молитвы воздадим.
Чтобы спали крепко-добро
И в ночи к нам не ходил.
Иволга извлекает из сундука селенитовый ларчик, завернутый в сорочку Огневицы. Удивленно вертит в руках. Резьба крышки – огненные вихры, гармоничен в простоте замочек.
- Огняш, твоё?
- Нет.
- Тогда твоё? – Обращается уже к Горко.
- Нет, - тень шкодливой улыбки.
- Открой, - просит Огневица.
Юноша гасит ликование ресницами, когда Иволга, восторженно охнув, показывает содержимое подруге. На подложке из кашемира пластинки, вырезанные из разных пород и минералов, отполированные и кропотливо друг к другу подогнанные в плавном переходе от темного к светлому.
- Это краски, - прокашливается Горко, встретившись очами с Огневицей. – Тебе подарок. Чтобы любой цвет был под рукой, и в мастерскую не приходилось ходить.
- Значит, откупиться от меня вздумал? - Гонит душное смущение девица. Вскидывает брови юноши, а Огневица продолжает с притворной досадой. - Опостылела, значит? Докучаю тебе в мастерской?
- Нет! – Вскакивает юноша, и победная улыбка обозначается на девичьих губах. – Нет, - повторяет Горко, поняв, что попался на уловку. – Это чтобы ты к мастерской не была привязана. И только. Но в мастерскую... в мастерскую ты приходи, - краснеет Огневица. – Я всегда тебя жду.