Дети Зимы: Волчонок

- Не умею я летать. Только с ветром на березовой ветви. Если захочешь, я тебя как-нибудь прокачу. Но буря нужна. Иначе, боюсь, не унесу.

Ворот лоснится бисером. Лучшие рубахи подарил Чотто княжич, рассудив, что ему без надобности блеск наводить, а девица чудо как хорошо. Только от пояса она наотрез отказалась, неподпоясанная ходит.

Разрумянилась. Змейку ест причмокивая. Змеиное сердце и на зубах Эрхаана. Жилистое, никак не прожуется. Притупилась тошнота.

- Какова твоя ворожба? – Гоняет сердце княжич от щеки к щеке.

Почему-то донельзя правильно происходящее. И пасмурный день, бурчащий тучами, и сизые тени деревьев, под сенью которых двое устроили привал, и корзина, полная незрелых еловых шишек и ягод можжевельника, и обагренное лезвие, и трапеза диковинная.

Стихла лихорадка в селениях. Отчего началась и как закончилась, так и осталось загадкой для простого люда. Вознесли они благодарности Богам и успокоились. Но Алекша держится настороже. Обходит владения и у озерных вод совета испрашивает, но молчат русалки. Молчит и лес с его обитателями.

Давно не попадались Эрхаану лесавки и лешачата. Давно не слышал он лешего. Во всем мире лишь девица, облизывающая пальцы. Думается вдруг княжичу, что наверняка Чотто его съест. Не навеки же осела в здешних краях. Рано или поздно ей наскучит, и или выжжет она Эрхаана как своих жертв, или сердце возьмет, как поступила со змейкой, а потом отправится на север.

- Я далеко на юг не могу уходить, - поясняет девица в ответ на недоумение Эрхаана, почему бы ей не убраться подальше от Матери Зимы и её отпрысков. – Не переступить мне грань даже на изнаночной стороне. Растаю льдинкой.

Печалит это откровение Эрхаана. Чотто же веселит его печаль. Подсаживается она ближе к княжичу, разглаживает морщинку меж его густых бровей, скребнув когтем.

- Где видано... - произносит с укоризной, - ...чтобы человек, пусть и чародей, жалел Лихорадку? Ай-я-яй, ученик тунов.

А Эрхаан цепляется за бледный шрам на горле Чотто. Полумесяцем проходится тот по синеватой жилке, вскрывая гортань. Непроизвольно ёжится Эрхаан, представив эту боль. Девичья рука же по его затылку проскальзывает, будто всю жизнь смахивала свинцовое напряжение.

Жаль с болью в спине и ногах так не выйдет.

- Жуй, - слабый ветер не колыхнет кольца кудрей.

- Так какова твоя волшба? – Не отстает Эрхаан, послушно продолжив жевать.

- Темная она, - пожимает плечами Чотто. Моет в ручейке ножичек, заодно прихватив и кинжал Эрхаана. – Северная.

- И в чем отличие?

- О, отличия велики. На юге волшба коварная, как песчаная кобра, и пестрая, как плетение султанатских ковров. С людским разумом играется, со страстями, ядами и масками, что каждый носит. К небу взывает.

Проглатывает Эрхаан змеиное сердце. Капающая трель пеночки-теньковки.

- Волшба ваших краев тоже кружевная, но уже у земли помощи испрашивает. Вон твой наставник – огонь в нем златой. Крезь ему исправно служит, Изнанка тропы расстилает. И пусть он проливает кровь, совершая жертвоприношения, но много света в его волшбе. Много жизни, легкой, как паутина, и порой пугающей как предгрозовые сумерки. Да сумеркам не тягаться с полярной ночью.

Эрхаан сгибает в колене затекшую ногу, и впервые за долгое время не замечает своего движения. Вязкий жар в хребте схватывается коркой.

- Северная ворожба куда суровей. Краса Тайги, тундры, льда да гневливого моря. Правит там кровь, и кровь силу дает, согревая в стужу. Нет на небе палящего солнца, и нет неба столь же высокого как здешнее. Близкое оно и понятное, как крыша яранги, солнце - медная бляшка, а всё вокруг - внутреннее убранство. Жизнь и смерть едины, ученик тунов, одного лица, а потому нет надобности плести кружева и изгаляться. Груба волшба, как удар медвежьей лапы, - вздрагивает Эрхаан, а девица следит из-под ресниц. – Подобна крови, хлынувшей в горло, шкуре, что прорывается через кожу. И если захочешь переменить облик, то без крови не обойтись.

- Переменить облик?

- Перевертыши. Есть как ты, в которых собственная кровь бушует. А есть иные. Испробовав чужой крови, могут принять облик этого человека.

Упоминал Аксар что-то подобное. Разгорается надежда.

- Это похожа на то, как лепить или ковать. Зависит от того, чей облик намерен забрать перевертыш, и насколько рьяно духи-предки берегут этого человека. Но... - заметив воодушевление Эрхаана, добавляет Чотто, - ...тебе подобное не поможет.

Пеночка песню обрывает. Прячет княжич разочарование, отведя взгляд. Стыдливо пылают уши. Корзина и шишки в ней. Отчищать их ещё от хвои.

- Пора, - скупо выдыхает Эрхаан.

Перехватив посох, поднимается с покряхтываем. Боль простреливает бедро, отдаваясь в задубевшую поясницу.

- Трапезничай. Я же пойду. Алекша наверняка беспокоится, где я запропастился.

Чотто молча возвращает кинжал. Не оглядывается Эрхаан. Вниз по склону бредет. Остатки змеиного сердца на зубах.

***

- Пойдем, - она возникает на заре.

В руках юноши – недоплетённая корзина. В избе Алекша шуршит. Гонит в панике девицу Эрхаан:

- Прочь! С ума сошла являться, когда он тут.

Но Чотто перехватывает запястье юноши.

- Пойдем.

- Не могу, - пробует вывернуть свое запястье Эрхаан, да она не отпускает.

На корточки вдруг опускается меж ног княжича и голову ему на бедро кладет. Потеревшись щекой, смотрит снизу вверх с выражением, от которого всё внутри поджимается, и резко перестает хватать воздуха.

- Пойдем, - очи плавятся звездами. – Прошу.

- Ладно, - сдается Эрхаан. Дерзка девичья поза. Колючее тепло устремляется по бедру к паху. – Только встань. И спрячься куда-нибудь. Алекша отправится на ночное бдение, и тогда покажешь, что там у тебя.

Улыбается Чотто и быстро за бочкой скрывается. Вовремя. Дверь скрипит. Эрхаан надеется, что выступившую на его висках испарину можно списать на жару. Знойные деньки выдались. Из тени нос высунешь и как вареный рак сделаешься, а к вечеру облупишься.

- Ты корзину заговариваешь? – Сума за плечом Алекши. Крезь к боку прижата. – Я голос слышал, - поясняет, когда Эрхаан поднимает раскроенную шрамом бровь.

- А, - чешет щетину щеки. – Привык без тебя думы вслух проговаривать.

- Прости, - горечь водянистого взгляда.

- Не нужно, - усмехается беззлобно Эрхаан. – Не за что. Обузу терпишь. Я хоть по хозяйству теперь. Всё полезней чем, когда с тобой таскался.

Но Алекша качает головой в несогласии.

- Будешь ещё ходить, мне помощь надобна, - бросает с примирительной улыбкой. – Лихорадка утихла, тревог меньше стало, - и, махнув на прощанье, шагает к дороге.

Роща вслед ему шумит, но, стоит Чотто выбраться из-за бочки, застывает в гробовом молчании.

- Пойдем, - зовет четвертый раз девица, стоя меж тенью и светом. Руку протягивает, и Эрхаан с заминкой касается прохладных пальцев. – Только кинжал возьми.

Предчувствие бередит кустом боярышника. Что-то зловещее мерещится княжичу в сопровождающей их тишине. Ни ветра, ни стрекота, ни птичьей переклички. Пересекают они поле, в лес ступают. Озноб пробирает. Тайга тоже кажется мертвой, оттого острее треск палых веточек и шорох листвы. Вспыхивают звуками и сразу пропадают.

Может, сидит Эрхаан на лавке и бредит из-за пекла?

А духота усиливается, несмотря на тень. Оттягивает ворот рубахи княжич, но тот наоборот сужается. Чотто же тащит за собой, и тяжелы движения в спертом воздухе. Спустя вечность выпускает руку Эрхаана девица. С замирающим сердцем узнает юноша того, кто лежит на мхе в корнях ели.

- Зачем он з-здесь? – Заплетается язык.

Гришка. Пастух. Тот, кто желал живьем Эрхаана похоронить, тот, кто сломал его прежний посох, тот, кто подговорил других мужиков на преступление. Забылся неестественным сном. На шее - точки от укуса.

- Дар, - заявляет Чотто, присев на корточки. – Быстрые у него ноги. Его кровь тебе поможет. Сердце, жизнь, душа.

Эрхаан моргает отупело. Ни слова не понимает и понимать не хочет. Рукоять кинжала стискивает, словно это позволит ему возвратиться на лавку и продолжить плести корзину.

- Нет, - отступает, бурля ужасом. Беззащитен лик пастуха. Веснушки усыпали кожу, шрам от зажившего ожога. – Нет.

Чотто пропускает возражения мимо ушей. Перемещается ближе к стволу ели и касается волос Гришки.

- Только прежде чем вспороть горло и крови испить, ты ему прядку отрежь и в свой амулет спрячь, - наставляет буднично. - Будет она тебя питать.

- Нет!

Темнеет девичье лицо, шкрябая ледяным взглядом.

- Ты ведь хотел излечиться, - Произносит с нажимом Чотто.

- Но не так! Нет! – Срывается на крик Эрхаан, пятится неуклюже. – Я не стану его резать! Безумная ты!

Ехидный смешок.

- Не безумная, - поправляет Чотто. - Я волшбой делюсь, чтобы ты выздоровел, – а в следующий миг приникает к шее пастуха. Протыкают клыки точки прежнего укуса.

Делает шумный глоток девица и к оторопевшему Эрхаану резво подскакивает. За грудки его хватает, приоткрытые уста запечатывает, проталкивая кровь Гришки ему в рот, заставляя ощутить её вкус, сглотнуть.

Размягчаются вдруг мышцы ног. Мычит Эрхаан. Отталкивает Чотто. Падает она, охнув. Сразу хрупкая, отверженная и невообразимо несчастная. Но не трогает это взбешенного княжича.

- Убирайся! – Ревет он в отвращении, отплевываясь. Судорога сводит уголок рта. – Знать тебя не хочу, проклятую!

Бежит Эрхаан. От Чотто. От пастуха. От того гниющего заживо, что прикрывает зияющую дыру души, да расползается трупное разложение.

Лес кончается неожиданно. Выскакивает Эрхаан на дорогу, не чувствуя под собой земли, и ясность его настигает. Подкашиваются ноги. Валится княжич в пыль с вскриком. Пропала легкость. Отлетает посох.

Крупные слезы по щекам катятся, пока Эрхаан затыкает себе рот кулаком. Почти как здоровый бежал, и вспомнить каково это страшно, ведь в какой-то мере вышло смириться. И вероятно вышло бы принять до конца, пройди чуть больше времени. Сколько ему осталось? Год? Достаточно, чтобы похоронить себя в калечном теле.

Насыщенно-красный закат небо располосовал. Гнетущий стрекот исходит от трав. Неприкаянные стрижи. Кричат, и в их криках знание. Пустынна дорога. Уходит лентой к деревеньке. Где-то там Алекша.

Молотит Эрхаан по земле, сбивая костяшки. Пытается подняться, но не получается. Сидит, обдуваемый раскаленным ветром, грязный, потный и лохматый, на багровое солнце, тонущее в золе холмов, смотрит. Дергается кадык. Дергается левый уголок губ.

Тени подчеркивают стены стольного града. Матушка. Аксар. Кангыж. Неизвестная Миштава. Он правда подумывал наведаться к ним, когда ударят холода. В хоромах остался бы перезимовать. Усмешка вспарывает. Так дребезжаще гулко внутри. Так пусто. Срываются тихие слезы на саднящие ободранные колени...

Чотто свернулась у плеча пастуха. Теребит ворот рубахи, обиженно надувшись, но услышав треск, ощетинивается. Однако стоит ей увидеть вышедшего из-за кустов Эрхаана, как она бросается ему на грудь, шею оплетает, соленые губы своими накрывает в пылком поцелуе.

Чтобы ничего не сказал и не передумал. В черные кудри зарывается. И улыбается, почувствовав, как ладони юноши робко опускаются на её стан.

- Не бойся, хороший мой, милый мой, - смешивает прерывистые дыхания, обещая глазам мглистым. – Сила эта тебе причитается. Твоя она по праву. А я любить тебя буду. Мой ты. И я твоя.