Трещина в камне
Туман в Скрытом Камне был не поэтичной дымкой, а удушающей пеленой, впитывающей в себя запах сырости, пыли и вечного недовольства. Он скрывал не красоту, а уродство - трещины в древних стенах, пустые глазницы заброшенных домов, озлобленные взгляды на рынке.
На самом краю крыши самого высокого дома в квартале отбросов сидела десятилетняя Цукуреми. Не смотрела на вид - его не было. Она лепила. Холодный, влажный комок серой глины в её тонких пальцах обретал форму крошечной ласточки. Каждое движение было отточенным, почти ритуальным. Так учил брат. Искусство - это взрыв. Но даже перед взрывом должна быть безупречная форма. Её пальцы дрожали, но не от холода. От вечного внутреннего зажима. От ожидания.
Резкие, яростные шаги внизу пробились сквозь туман раньше, чем фигура. Она узнала их по ритму - сбивчивому, взрывному.
«Цукуреми! Немедленно вниз!»
Голос Дейдары резанул по привычному миру, как нож по глине. В нём не было насмешки, не было привычной театральной злости. Был срыв. Была голая, неконтролируемая опасность.
Она вздрогнула, птица чуть не выскользнула. Обернувшись, увидела его снизу. Длинные светлые волосы - растрёпанные, будто он дрался с ветром всю ночь. Лицо - бледное маской, на которой его яркие голубые глаза горели лихорадочным, чужим огнём.
Спрыгнув вниз, она забыла птицу на карнизе. «Дейдара-ни? Что...»
Он не дал договорить. Его рука, сильная и жилистая, вцепилась в её запястье с такой силой, что хрустнули косточки. Боль, острая и неоспоримая, пронзила её. Он не тащил - он влачил её за собой, к окраине, где дома сменялись голыми, безжизненными скалами, будто деревня отторгала их сама.
«Я ухожу», - выдохнул он, резко остановившись у края обрыва. Внизу клубилась только белая пустота.
Сердце в груди у Цукуреми сделало странный кульбит, замерло, а потом забилось так, будто хотело вырваться. «На задание? Надолго? Я могу собраться быстро, я...»
«НАВСЕГДА!» - его крик сорвался в эхо, потерявшееся в тумане. «И не смей. Следовать. За мной. Никогда.»
Слово «навсегда» ударило её в солнечное сплетение, вышибая воздух. Всё внутри оборвалось и полетело в эту белую бездну. Инстинктивно, цепко, она вцепилась в рукав его плаща, в складки ткани. «Возьми меня! Пожалуйста! Я не буду мешать, я буду сильной, я уже умею...» Голос срывался на фальцет, предательское жжение подкатывало к горлу.
Он резко развернулся. И в его глазах, таких же голубых, как её собственные, она увидела не ненависть. Не злость. Она увидела панику. Животный, всепоглощающий ужас.
«Ты ничего не понимаешь, глупая девочка!» - он шипел, брызгая слюной, его лицо исказила гримаса, которую она никогда не видела. «Я... я не выдержу! Если останусь, я СНЕСУ эту проклятую дырю с лица земли! Каждый их шёпот за спиной - это фитиль! Каждый взгляд - детонатор! Они смотрят на нас и видят ошибку! УРОДОВ! И я... я не позволю им сломать тебя! Я не переживу этого!»
Он кричал, но в конце его голос надломился, захлебнулся. И по его лицу, по щеке, покрытой боевыми мазками глины, скатилась единственная, ясная, чистая слеза. Она была чудовищнее любого крика.
В этот момент Цукуреми ждала объятий. Ждала, что он прижмёт её к груди, прошепчет что-то, даже если это будет ложь. Но он сделал шаг назад. Его руки не потянулись к ней. Они сжались в кулаки. С таким нечеловеческим напряжением, что суставы побелели, а острые ногти впились в кожу ладоней. Из-под них выступила алая кровь, медленно сползая по пальцам.
«Я буду сильной, - прошептала она, уже не веря в звук своих слов. - Я докажу...»
«Не становись таким же уродом, как я, - перебил он хрипло. - Прощай, сестрёнка.»
Он отступил ещё шаг - и растворился. Не побежал, не спрыгнул. Буквально растворился в серой пелене, будто его и не было. Будто она всё вылепила из своего страха.
Она простояла на краю ещё минуту, час, вечность. Потом опустилась на колени. В руке бессознательно сжимался комок глины - недоделанная птица превратилась в бесформенную массу. Она вдавливала её в ладонь, чувствуя, как холодная, грубая субстанция забивается под ногти, смешиваясь с грязью и внезапно хлынувшими, беззвучными слезами.
---
Три дня. Деревня гудела, как растревоженный рой ос. Шёпот был громче крика.
«Слышали? Маньяк-взрывник свалил!»
«Бросил свою цыпочку. Видно, понял, что из неё толку не будет.»
«Может, и она такая же тронутая? Гены ведь...»
Цукуреми стояла в тени переулка, прижавшись спиной к шершавому, холодному камню. Она не просто слышала. Она впитывала каждое слово, каждый скрипучий смешок. Они прожигали её насквозь, оставляя внутри чёрные, дымящиеся язвы. Пальцы в кармане плаща сами собой мяли глину. Слепила шарик. Идеально круглый. Она сжала его в кулаке - и раздавила. Треснул. Рассыпался. На секунду стало легче. Она слепила ещё один. Раздавила. Ещё. Лепила и давила, пока ладонь не заболела, а под ногтями не засохла серая, похожая на пепел, грязь.
В ту ночь луна спряталась, будто отвернулась. Она собрала узелок: потрёпанный плащ, почти пустой мешочек с глиной (самую лучшую, запасливую, она спрятала на теле), и нож. Короткий, острый, с рукоятью, обмотанной потёртой кожей. Подарок на прошлый день рождения. «Чтобы резать глину, а не людей», - смеялся тогда Дейдара. Узел получился тощим, как она сама.
Дверь их - теперь её - дома закрылась с тихим, но невероятно громким щелчком замка. Она не оглянулась.
Пограничники у восточных ворот были сонные и подвыпившие.
«Опа, - один из них, массивный, с лицом, покрытым шрамами, перегородил ей дорогу, широко ухмыляясь. - Куда путь держишь, пташка? Ночью одних гуляют только призраки да шпионы.»
Она попыталась проскользнуть мимо, но страх сковал ноги, будто влил в жилы свинец.
«Молчунья, - его рука, грубая и липкая, потянулась к её плечу. Запах дешёвого саке и пота ударил в нос. - Давай-ка просветим тебя...»
Прикосновение стало спусковым крючком.
Внутри что-то щёлкнуло. Не громко. Тихо. Окончательно.
Её рука вырвалась из оцепенения сама. Пальцы взметнулись в знакомом, выученном до автоматизма жесте. Крошечный комок глины, уже лепившийся в кармане, выскочил на ладонь, принял форму клюва и крыльев за долю секунды - и метнулся.
Не в грудь. Не в руку. В лицо.
Грохот был оглушительным в ночной тишине. Не такой громкий, как у брата, но более... влажный.
«А-АААРГХ! ГЛАЗА! БЛЯДЬ, МОИ ГЛАЗА!»
Крики. Хаос. Остальные двое страха рванулись вперёду, уже не спать. Цукуреми отпрыгнула, босые ноги скользнули по мокрым камням. Свист в воздухе - и сюрикен с диким звоном вонзился в деревянный столб в сантиметре от её головы. Сердце колотилось, выпрыгивая из горла, но руки... руки работали четко, холодно, как отдельный механизм. Ещё один шарик. Печать. Бросок.
Земля под ногами бросившегося к ней стража вздыбилась с глухим ударом. Камни и грязь полетели во все стороны. Третьего отбросило взрывной волной, он ударился головой о стену и затих.
Когда пыль осела, на земле лежали трое. Один стонал, хватая окровавленное лицо. Двое не двигались.
Цукуреми стояла над ними. Вся мелко тряслась, будто в лихорадке. Во рту стоял привкус меди и гари. Она разжала ладони. Они болели. Были в крови - не её, а от того, что она слишком глубоко вдавила в них глину, когда лепила вторую фигурку. Грязь смешалась с кровью из-под её собственных ногтей, которые она вонзила в кожу.
Она впервые использовала своё искусство на людях.
И тело её реагировало не ужасом, не тошнотой. Оно реагировало адреналином. Дрожью возбуждения. Это было... леденяще... просто.
Она повернулась спиной к воротам, к своей прежней жизни, к лежащим телам. Сделала первый шаг в сторону тёмного, беззвёздного леса. Потом второй. Потом побежала, не оглядываясь, пока не скрылась в чаще.
Начался дождь. Холодный, пронизывающий. Он смывал с её лица странную влагу - то ли дождевые капли, то ли что-то ещё, смешанное с копотью и глиной. Впереди были голод, холод и страх. Но самое страшное ждало её внутри - зияющая, чёрная пустота, оставленная одним словом. Навсегда. И тихое, уже знакомое желание что-нибудь слепить. И раздавить. Чтобы на секунду стало тихо.