Лист на ране
Путь в Коноху стёр подошвы её самодельных сандалей, а потом и кожу со ступней. Он стёр дни в одно сплошное полотно голода, страха и усталости. Она ела то, что находила, или то, что не успевало от неё убежать. Спала, прижавшись спиной к самому толстому дереву, с ножом в руке. Глина в мешочке таяла, и она берегла её, как драгоценность, лепя лишь крошечные, безвредные фигурки, которые потом с тоской разминала обратно.
Когда за поворотом тропы открылись те самые ворота — огромные, наводящие трепет, с символом листа — сил не осталось ни на страх, ни на осторожность. Она просто стояла, покачиваясь, и смотрела, как сквозь пелену в глазах плывут красные пятна крыш и зелёное море деревьев. Такого изобилия жизни, такой наглой, шумящей зелени в Скрытом Камне не было никогда.
Шагнула за порог — и мир обрушился на неё какофонией: крики торговцев, грохот телег, смех, запахи еды, пряностей, пота и земли. Она зажмурилась, ослеплённая не солнцем, а самим этим буйством. В Скрытом Камне звуки были приглушёнными, припылёнными. Здесь они били по ушам, по нервам.
На неё сразу же уставились. Стражники у ворот, прохожие, дети. Её вид кричал громче любого слова: грязный, порванный плащ, босые ноги в ссадинах и засохшей крови, впалые щёки и пустой, остекленевший взгляд, устремлённый куда-то сквозь реальность.
«Эй, малышка, ты откуда?» — один из стражей, молодой парень по имени Макото, присел перед ней, пытаясь поймать её взгляд.
Цукуреми молчала. Пальцы в кармане нащупали последний приличный комок глины. Она мысленно просчитывала траекторию: взрыв у ног стража, облако пыли, бегство в ту боковую улочку… Слабость делала расчёты вязкими, медленными.
«Оставь её, Макото, — раздался спокойный, немного сонный голос сзади. — Видишь же, девочка на последнем издыхании.»
Перед ней возник высокий мужчина в зелёном жилете шиноби и маске, скрывающей половину лица. Но не это было главным. Главным был его единственный видимый глаз: тёмный, внимательный, с тяжёлой вековой усталостью на дне. В этом взгляде не было ни жалости, ни подозрения. Была констатация факта.
«Меня зовут Хатаке Какаши, — представился он и, что поразило её, намеренно медленно опустился на одно колено, чтобы не возвышаться над ней. — Похоже, ты прошла долгий путь. Хочешь поесть?»
Именно в этот момент ветер донёс из ближайшей закусочной запах тёплого риса и мисо. Её желудок, забывший о нормальной еде, сжался мучительной судорогой. Она невольно сглотнула слюну, и этот предательский звук был громче любого ответа.
«Я… не отсюда, — наконец выдавила она, и сама удивилась, как хрипло и непривычно прозвучал её собственный голос. Она почти забыла, как говорить с кем-то, кроме себя в голове.
Какаши просто кивнул, будто это было самой обычной информацией. «Это очевидно. Но сначала — еда и отдых. Остальное — позже.»
Его спокойствие действовало гипнотически. Оно не было тёплым. Оно было… прочным. Как скала. Когда он протянул руку, не чтобы схватить, а просто предлагая помощь, Цукуреми, к собственному изумлению, после секунды леденящего страха, приняла её. Его пальцы были тёплыми и шершавыми. Она едва стояла, и он, не делая резких движений, просто поддержал её под локоть, повёл прочь от любопытных взглядов.
---
Комната в гостевом доме пахла мылом и солнцем. Всё в ней было пугающе чистым, мягким, целым. Цукуреми сидела на краю кровати, боясь дышать, чтобы не испачкать белоснежные простыни своей заскорузлой одеждой. Она чувствовала себя диким зверьком, загнанным в стерильную клетку.
Какаши вошёл без стука, поставил перед ней на пол (не на тумбочку!) поднос с дымящейся чашкой рамена. «Ешь. Сколько хочешь.»
Она хотела кивнуть, сделать вид, что контролирует себя. Но едва палочки коснулись губ, как всё сдержанное дитя, всё выученные манеры исчезли. Остался только голодный, дрожащий зверёк. Горячий бульон обжёг язык и нёбо, но она не останавливалась, жадно заглатывая лапшу, почти не жуя, чувствуя, как жар разливается по измождённому телу, парализуя осторожность.
Какаши наблюдал, прислонившись к косяку, и в его взгляде не было осуждения. Был расчёт. «Ты откуда?» — спросил он, когда она сделала паузу, чтобы отдышаться.
Цукуреми замерла с поднятыми палочками. «Мне… некуда возвращаться.» Правда. Самая страшная правда.
«Родители?»
«Погибли.» Полуправда. Они погибли давно, когда она была совсем малышкой. Она их почти не помнила.
«Родственники?»
«Бросил.» Правда, которая резала изнутри острее любого ножа.
Она неожиданно для себя резко встала, опрокинув стул. Адреналин, столь знакомый, вновь ударил в виски. «Я не нуждаюсь в жалости! Я сильная! Я могу…»
Голос прервался, когда комната поплыла, завертелась. Чёрные пятна поползли с краёв зрения, сливаясь в одну сплошную темноту. Последнее, что она увидела, — не размытый потолок, а быстрые, точные движения Какаши. Он не бросился, он просто оказался рядом и поймал её падающее тело, прежде чем оно ударилось о пол.
---
Сознание вернулось вместе с пронзительной, но чистой болью в боку и тошнотворно-сладковатым запахом больницы. Белый потолок. Шум за окном. И… присутствие. Она резко повернула голову.
У её кровати сидела девочка. Примерно её возраста. Розовые волосы, собранные в короткий хвост, большие зелёные глаза, уткнувшиеся в толстую книгу. Она выглядела так… нормально. Ухоженно, спокойно, сыто. Такая нормальность вызвала в Цукуреми волну острого, несправедливого раздражения.
«О, ты проснулась!» — девочка тут же отложила книгу, и её лицо озарилось открытой, доброжелательной улыбкой. «Я Харуно Сакура! Ты проспала почти целые сутки!»
Цукуреми попыталась приподняться, и острая боль в рёбрах заставила её глухо застонать. Тело было забинтовано.
«Где мои вещи?» — её голос прозвучал хрипло и грубо, даже в её собственных ушах.
«Э-э… Твой мешочек с глиной вот тут, — Сакура указала на тумбочку, где тот лежал, аккуратно свёрнутый. — Но твою одежду… пришлось выбросить. Она вся в крови и… её нельзя было спасти.»
Выбросить. Слово ударило, как пощёчина. Это была последняя ниточка, последний кусочек её прежнего мира. Цукуреми резко, превозмогая боль, вскочила с кровати и схватила свой мешочек, прижимая его к груди.
«Эй, тебе нельзя вставать! У тебя два сломанных ребра и обезвоживание, ты должна…»
«Отстань!»
Она оттолкнула протянутую руку Сакуры — несильно, но достаточно, чтобы та отшатнулась с обиженным и удивлённым взглядом — и бросилась к двери. Ей нужно было прочь. От этой чистоты, от этой заботы, от этого розововолосого воплощения всего, чего у неё никогда не было и не будет.
Дверь открылась раньше, чем она до неё дотронулась, и она врезалась в чью-то широкую, упругую грудь в оранжевой куртке.
«Опа! Куда мы так спешим, непоседа?» — над ней прозвучал громкий, раскатистый голос.
Перед ней стоял парень. Рыжий, с усами-бородкой на щеках и самой глупой, самой широкой ухмылкой, которую она когда-либо видела.
«Наруто, не пугай её!» — Сакура нахмурилась, поставив руки в боки.
«Да я ничего! Просто хотел познакомиться с новой…»
Цукуреми не стала слушать. Инстинкт сработал быстрее мысли. Правой рукой, всё ещё сжимавшей мешочек, она рванула застёжку. Левая уже лепила из выхваченного комка фигурку. Маленькую, смертельную.
«Если подойдёшь ближе — взорву тебе лицо, — прошипела она, и в её голубых глазах, обычно пустых, вспыхнул тот самый холодный, знакомый по взрывам у обрыва, огонь.**
Наступила мёртвая тишина. Даже вечно улыбающийся Наруто замер, его ухмылка сползла с лица. Сакура застыла с открытым ртом. Они смотрели не на фигурку, а в её глаза. И видели там не блеф.
И тут лицо Наруто снова расплылось в улыбке. Но не прежней, дурашливой. А в восхищённой, искренней до боли.
«Вау… — выдохнул он. — Это так… КРУТО!»
Цукуреми моргнула, не понимая. Её готовая к бою стойка немного просела.
«Ты… что, тупой? Я серьёзно!»
«Да я вижу!» — Наруто засмеялся, и его смех был громким и чистым, как колокольчик. «Это же почти как техника взрывов Дейдары из Скрытого Камня! Ты что, оттуда? Ты его, что ли, ученица?»
Сердце в её груди совершило кульбит и замерло. Холодный пот выступил на спине. Как он… Откуда…
«Наруто!» — раздался резкий, строгий голос из коридора. В дверях, как по волшебству, снова возник Какаши. В его единственном глазу читалось раздражение. «Я просил тебя не пугать нашу гостью, а не устраивать допрос.»
«Да я ничего! Она сама начала…»
«Вон. Сейчас же.»
Когда Наруто, ворча, и Сакура, бросив на неё последний озадаченный взгляд, вышли, Какаши тяжело вздохнул. Он закрыл дверь и облокотился о косяк, глядя на неё.
«Ты из Ивагакуре, — произнёс он. Это не был вопрос. Это был приговор.**
Цукуреми сжала кулак вокруг глины так, что пальцы онемели. «И что?»
«Ничего, — он пожал плечами. — Просто теперь я понимаю, почему ты так не доверяешь людям. Там этому учат с пелёнок.»
Он подошёл к окну, отодвинул штору. Вечернее солнце заливало улицы Конохи тёплым янтарным светом. Дети гоняли мяч, кто-то нёс тяжёлую сумку с покупками, старики сидели на лавочках.
«Но здесь тебе не нужно бороться за выживание каждую секунду. Здесь ты можешь, если захочешь, просто… жить.»
Цукуреми хотела рассмеяться ему в лицо. Хотела выкрикнуть, что не верит в эту слащавую, глупую ложь. Что мир везде одинаков — он либо ломает тебя медленно, взглядами и шёпотом, либо быстро, взрывом и клинком. Но что-то в его голосе, в этой усталой, но не лживой уверенности, заставило слова застрять в горле.
«Завтра Третий Хокаге хочет поговорить с тобой, — продолжил Какаши, не оборачиваясь. — Ты можешь остаться здесь, если захочешь. В качестве гостя. Пока.»
Он повернулся к двери, но на пороге остановился.
«А Наруто, при всей своей бестолковости, прав в одном — твоя техника и вправду впечатляет. Дай ей покой, она заживёт.»
Когда дверь закрылась, Цукуреми медленно разжала ладонь. Крошечная глиняная птичка, которую она слепила за те секунды, пока говорила с Наруто, лежала на кровати. Она была точь-в-точь похожа на ту, что осталась на крыше в Скрытом Камне. Такая же хрупкая. Такая же недоделанная.
Она сжала фигурку в кулаке… почувствовала, как глина подаётся, готовясь рассыпаться. Но на этот раз… не раздавила её. Просто опустила руку. Птица осталась цела. Пока что.