Бумажное сердце
Коноха медленно, но верно накладывала на неё свой отпечаток. Как глина на форму. Прошло несколько месяцев. Цукуреми всё ещё называли гостьей, но уже не так осторожно. У неё была маленькая комната в общежитии для сирот-кандидатов в ниндзя. Одежда — стандартная, зелёная, как у всех. Еда — в столовой, по расписанию.
Она жила по инерции. Утром — базовые тренировки с другими детьми под присмотром Ируки-сенсея. Днём — скучные уроки по истории, теории чакры, тактике. Вечерами она уходила на пустой тренировочный полигон и часами отрабатывала технику лепки, доводя движения пальцев до бессознательного автоматизма. Её взрывы становились точнее, но в них не было былой ярости. Была только пустота и скрупулёзная точность.
Какаши появлялся периодически, наблюдал, делал одно-два замечания («Тратишь слишком много чакры на контролируемый взрыв», «Почему лепишь только птиц?»), и растворялся в клубах дыма. Команда 7 — Наруто, Саске, Сакура — стали частью фона. Наруто периодически вваливался к ней с криками «Давай потренируемся вместе!» или тащил в ичираку, где она молча ковыряла лапшу, пока он орал с Саске. Сакура пыталась иногда заговорить о медицине или контроле чакры, но натыкалась на ледяную стену. Саске… Саске просто игнорировал её. Его холодный, оценивающий взгляд скользил по ней, как по неодушевлённому предмету, и это было почти… комфортно. Так смотрели в Скрытом Камне.
Единственным местом, где она чувствовала призрачное подобие покоя, стала библиотека. Не главная, а старая, в подвале Академии, куда редко заглядывали. Там пахло пылью, старым пергаментом и забытыми историями. Она приходила туда не за знаниями для уроков. Она приходила за чем-то ещё. Бессознательно искала в хрониках, в записях о кланах, в отчётах о старых войнах… чего? Упоминания о технике взрывной глины? О Дейдаре? О… себе? О том, откуда она на самом деле, кроме как «сестра сумасшедшего дезертира».
Именно там, в один из таких дней, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая пыльные столбы света в багрянец, её нашёл пожилой шиноби в свитере. Он молча положил перед ней на стол небольшой, пожелтевший конверт, опечатанный воском с треснувшей печатью, которую она сразу узнала — стилизованная птица в полёте.
«От Третьего, — сказал шиноби просто. — Просил передать, когда сочтёшь нужным. Думаю, время пришло.»
Он ушёл, оставив её наедине с конвертом, который, казалось, излучал холод. На нём корявым, торопливым почерком было выведено: «Цукуреми. Вскрыть, если станет невмоготу.»
Рука дрогнула, когда она взяла его. Он был лёгким. Слишком лёгким для того, что он мог в себе нести. Она унесла его не в свою комнату, а на самое высокое дерево на окраине тренировочного полигона. Туда, где её точно никто не найдёт.
Ветер трепал волосы и тонкую бумагу в её руках, когда она, наконец, сорвала печать.
«Цукуреми.
Если ты читаешь это — значит, я не вернулся. Или ты нашла в себе силы сбежать оттуда. В любом случае — прости. За всё.
Знай одно: я не бросил тебя. Я пытался… нет. Я не знаю, что я пытался сделать. Спасти? Обезопасить? Я был слаб. Слаб и напуган. Не деревней. Собой. Тем, что я могу с ней сделать. Тем, что я в конце концов сделаю с тобой.
В этой проклятой деревне нас всегда считали ошибкой. Уродливым сбоем в системе. Но ты… ты никогда не была ошибкой, сестрёнка. Ты была… самым совершенным моим творением. Единственным, что получалось идеально с первого раза.
Моё искусство — это мгновение. Яркая, яростная вспышка, которая оставляет после себя только дым и пепел. Исчезновение. Но ты… ты должна стать другим искусством. Не взрывом, а скульптурой. Той, что переживёт века. Крепкой, выдержанной, красивой в своей завершённости.
Если это письмо в твоих руках — значит, ты выжила. Значит, ты сильнее, чем я думал. И теперь у тебя есть выбор. Больше, чем был у меня.
Иди вперёд. Лепи свою жизнь, как лепишь фигурки. Не торопись. Не бойся ошибиться — глину всегда можно размягчить и начать заново.
И если однажды… наши пути снова пересекутся…
Покажи мне, каким прекрасным, непохожим на меня, творением ты стала.
Твой брат,
Дейдара.»
Она читала, и слова плыли перед глазами, смешиваясь. «…самым совершенным моим творением…» «…не бросил…» «…прости…» «…выбор…»
Какая-то влага упала на бумагу, растеклась, размывая чернила в слове «прости». Только через мгновение она осознала, что это её собственная слеза. А за ней хлынули другие. Тихие, беззвучные, но неудержимые. Они текли по щекам, капали на колени, на кору дерева. Всё, что она копила месяцы — гнев, обида, леденящая пустота, — вдруг нашло выход в этом тихом, безостановочном потоке. Она не рыдала. Она просто плакала, сжав письмо в одной руке и беспомощно утирая лицо рукавом другой.
«Эй… что случилось?»
Голос снизу, грубоватый, но полный неподдельной тревоги, заставил её вздрогнуть и резко поднять голову. По стволу, с характерным для него отсутствием всякой грации, карабкался Наруто. Его лицо, обычно ухмыляющееся, было искажено беспокойством.
«Уходи, — прошипела она, быстро, почти яростно вытирая лицо, но новые слёзы тут же наворачивались на глаза.**
Но Наруто, как всегда, не слушал. Он устроился на мощной ветке рядом, свесив ноги, и его взгляд скользнул по смятому в её кулаке листку.
«О… — его голос стал тише. — Это от… него?»
«Ни слова больше, — она судорожно сжала письмо, чувствуя, как бумага рвётся. — Или я сброшу тебя отсюда.»
Неловкая тишина повисла между ними, наполненная только шелестом листьев и её предательскими всхлипами, которые она не могла подавить. Где-то вдалеке каркали вороны.
«Знаешь, — неожиданно начал Наруто, глядя куда-то вдаль, на огни зажигающейся деревни, — когда я был маленьким… все в этой деревне смотрели на меня как на монстра.»
Цукуреми взглянула на него искоса, удивлённая. Слёзы на мгновение перестали течь.
«Шёпотки за спиной. Пустые скамейки в ичираку, когда я садился. Игрушки, которые отнимали у меня другие дети, потому что «такому не положено». Думали, что это во мне. Что я стану таким же, как То… как то Чудовище. Что это в крови. Что я обречён.»
Ветер трепал полы его ярко-оранжевой куртки — вызов всему миру.
«Но потом я решил — а нафиг? Нафиг их мнение. Я буду Хокаге. Стану самым сильным, самым крутым шиноби! Заставлю всех не просто замолчать, а смотреть на меня с уважением. Не таким, каким они меня видят. А таким… каким я САМ себя сделаю. Вылеплю, если хочешь.»
Она молчала, перебирая в пальцах уголок письма. Его слова падали на благодатную почву её собственной, ещё сырой, боли.
«Твой брат… — Наруто кашлянул. — Он вообще, по-моему, идиот.»
«Что?!» — Цукуреми резко повернулась к нему, глаза, ещё влажные, вспыхнули голубым огнём.
«Ну правда! — Наруто развёл руками, едва не потеряв равновесие. — Бросить такую… такую сильную сестру! Да я бы на его месте…»
«Ты НИЧЕГО не понимаешь!» — она вскочила на ветке, письмо смялось в её кулаке окончательно. «Он… он…»
Слова застряли в горле, превратившись в беззвучный ком. Она не могла выговорить ни «хотел как лучше», ни «предатель». Всё внутри было сломано.
Наруто поднялся следом, ловко балансируя. Его обычно весёлые, голубые глаза смотрели на неё с неожиданной, взрослой серьёзностью.
«Может, он и правда так думал. Что так будет лучше. Для тебя. Но это не значит, что он был прав, Цукуреми.»
Она глубоко, сдавленно вдохнула. Где-то внизу раздался смех Сакуры и чьи-то быстрые шаги — скорее всего, Саске. Ветер подхватил клочья её гнева и страха, унося куда-то в сторону реки, в наступающие сумерки.
«…Я ненавижу его, — выдохнула она, и это была не совсем правда, но так было легче.**
«Врёшь, — спокойно, без вызова, сказал Наруто.**
Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но не стала отрицать. Потому что он был прав. Она не ненавидела. Она не знала, что чувствовала. И это было хуже ненависти.
Тихо спустившись с дерева, она не пошла в общежитие. Она пошла на полигон. И стала лепить. Не птиц. А что-то бесформенное, большое. Комок за комком, слой за слоем. Она лепила что-то тяжелое и безымянное, пока пальцы не онемели, а чакра почти не иссякла. А потом, не создав ни одной печати, просто разбила это неуклюжее творение ногой. Глина рассыпалась на сотни кусков.
Но когда она вернулась в свою комнату и разжала кулак, там лежало письмо. Мятое, мокрое от слёз, но целое. Она не выбросила его. Спрятала под матрас. Рядом с ножом.
Выбора, о котором писал Дейдара, она ещё не сделала. Но семя чего-то нового, чужого и пугающего — возможности жить не только прошлым — было брошено в потревоженную почву её души. И оно, против всего, начало прорастать.