Наследие в тенях
Годы в Конохе текли, странные и двойственные. Для посторонних глаз Цукуреми становилась своим — тихим, немного угрюмым, но подающим надежды кандидатом в шиноби. Она сдала экзамены в Академии, получила повязку с символом листа, которую носила, как обязательную повинность. Её зачислили в отряд, но не в Команду 7. Её наставником стал не Какаши (он был слишком занят Сасой и Наруто, чьи имена уже гремели), а один из опытных дзёнинов —
внимательный шиноби по имени Йухи.
Она научилась улыбаться, когда нужно. Кивать. Отвечать на вопросы. Но внутри оставалась пустота, которую она замазывала слоями повседневности, как глиной замазывают трещину в вазе. Письмо Дейдары было её тайным якорем и её тайной болезнью. Она перечитывала его иногда, по ночам, и каждый раз чувствовала то же смешение боли и странного утешения.
Её техника взрывов стала визитной карточкой. «Глинянка» — так её иногда дразнили другие студенты, но беззлобно. Она могла создавать не только птиц, но и мышей для разведки, пауков для мини-ловушек, даже грубые щиты из спрессованной, усиленной чакрой глины. Но искусство… то самое, о котором писал брат… не приходило. В её творениях не было души. Только функциональность.
Именно функциональность привела её однажды в самую глубь архивов Миссии. Она искала старые отчёты о пограничных конфликтах с Ивагакуре, надеясь найти хоть крупицу информации о Дейдаре после его побега. Старый архивариус, видя её настойчивость и повязку шиноби, махнул рукой: «Ищи сам, если хочешь. Конца света от этого не будет.»
Она искала. Дни напролёт, в пыли и полумраке. И нашла не то, что искала.
Сначала — сухой отчёт пятнадцатилетней давности. «Миссия по установлению контакта с отколовшейся ветвью клана Учиха, предположительно обосновавшейся в регионе, прилегающем к Скрытому Камню.» Отчёт был зачёркнут грифом «ПРЕКРАЩЕНО. КОНТАКТЫ УТЕРЯНЫ.»
Потом — не отчёт, а частный дневник какого-то разведчика, припрятанный между папок с бухгалтерией. Несколько строчек, выведенных нервным почерком:
«…контакт установлен через клан гончаров, владеющих уникальной техникой оживления глины. Их лидер, женщина по имени Цути, явно имеет примесь. Глаза… иногда, в гневе, вспыхивают не тем цветом. Опасается деревни. Говорит, что их предок — беглец, скрывавшийся после Резни. Ищут не войны, а покоя. Дали образцы глины — поразительная проводимость чакры…»
Сердце у Цукуреми забилось чаще. Цути. Её фамилия. Клан гончаров. Техника оживления глины. Её руки задрожали. Она лихорадочно перебирала папки, сдувая облака пыли.
И нашла. Не документ. Записку, вложенную между страниц старой книги по генеалогии. На пожелтевшей, выцветшей от времени бумаге был карандашный набросок. Портрет.
Женщина. Строгое, красивое лицо с высокими скулами. Длинные светлые волосы, заплетённые в сложную косу. И глаза… Художник не смог передать цвет, но передал форму. И главное — на её лбу, чуть сдвинутый набок, лежал фамильный гребень Учиха.
А под портретом — подпись: «Каэдэ Цути. Предполагаемый лидер отколовшейся ветви. Мать?»
Мать. Цукуреми отшатнулась от стола, будто от удара током. Воздух перестал поступать в лёгкие. Она смотрела на портрет, и в нём узнавала… себя. Очертания губ. Разрез глаз. Линию бровей. Только выражение другое — не потерянное, а гордое, жёсткое.
И тут её взгляд упал на зеркало, висевшее в дальнем конце архива — старое, потрескавшееся, оставленное кем-то из уборщиков. Она медленно подошла к нему, не отрывая глаз от портрета в руке, а потом подняла взгляд на своё отражение.
Голубые глаза. Яркие, как у Дейдары. Такие же, как на портрете? Нет, там не было цвета… Но если… если добавить к этим голубым глазам…
Её рука непроизвольно потянулась к повязке на лбу. Она её никогда не снимала при людях. Привычка. Причуда. Теперь эта привычка обрела ужасающий смысл.
Дрожащими пальцами она развязала узел. Ткань сползла. И там, в центре её лба, чуть выше переносицы, скрытая все эти годы волосами и повязкой, была маленькая, едва заметная родинка. Совершенно обычная. Ничего не значащая.
Если бы не её форма.
Она была не круглая. Она была… вытянутой. С небольшим, едва уловимым изгибом с одной стороны. Как будто отпечаток, эхо, тень…
…веера Учиха.
Цукуреми судорожно вдохнула и зажмурилась. Нет. Не может быть. Это бред. Совпадение. Она дочь гончаров, сестра сумасшедшего взрывника. У неё голубые глаза. У Учиха — чёрные. У неё нет Шарингана. Она ничего не чувствует.
Но память, коварная и чёткая, выдала картинку: глаза Саске в моменты крайнего напряжения. Не активированный Шаринган, а просто их обычный, чёрный цвет. Глубокий, как ночь. А в глубине… отсвет. Особый блеск. Тот самый блеск, который иногда ловила она в своём собственном взгляде в зеркале, думая, что это просто игра света?
Паника, холодная и липкая, поползла из живота к горлу. Она схватила повязку, снова намотала её на лоб, туго, почти больно, скрывая не родинку, а целую вселенную новой, чудовищной правды.
Если это правда… то она не просто гостья из враждебной деревни. Она — наследница самого ненавистного, самого прославленного, самого проклятого клана Конохи. Клана, от которого остался один-единственный выживший наследник, холодный и гордый Саске Учиха, который смотрел на неё как на пустое место.
Что он сделает, если узнает? Что сделает деревня? Хокаге, который позволил ей остаться? Какаши, который смотрел на неё своим всё видящим глазом?
И Дейдара… знал ли он? Или их мать… Каэдэ… скрывала это ото всех, даже от своих детей? Чтобы защитить? От чего? От Конохи? От собственного клана?
Глиняная птица в кармане её жилета внезапно показалась невероятно тяжёлой. Она была слеплена из наследия, о котором она даже не подозревала. Наследия глины. И, возможно, крови Учиха.
Той ночью она не спала. Сидела на подоконнике своей комнаты, глядя на звёзды, которых в Скрытом Камне никогда не было видно из-за тумана и дыма кузниц. Внутри бушевала буря. Страх. Гнев на мать, на брата, на весь мир. И странное, щемящее чувство… принадлежности. К чему-то большему, чем она сама. К истории. К силе. К проклятию.
Она достала нож — тот самый, подарок Дейдары. Повертела его в руках. Лезвие блеснуло в лунном свете. Она прижала холодный металл к внутренней стороне предплечья, там, где никто не увидит. Боль была острой, чистой, знакомой. Она провела лезвием, неглубоко, оставляя тонкую алую линию. Боль прояснила ум. Паника отступила, сменилась ледяной решимостью.
Никто не должен узнать. Никогда.
Она вытрет эту кровь. Наклеит пластырь. А утром пойдёт в библиотеку и уничтожит те листки. Портрет она уже спрятала под рубашку. Он теперь её. Её тайна. Её крест.
А если однажды… если глаза выдадут её… если в ярости, в страхе, в момент между жизнью и смертью в них вспыхнет не голубой огонь, а кроваво-красный с чёрными завитками…
Она сжала кулак, чувствуя, как под повязкой пульсирует та самая, странной формы, родинка.
…Тогда ей придётся бежать. Не навстречу брату. А прочь от всего. Или уничтожить всех, кто увидит.
Она больше не была просто Цукуреми. Она была сосудом, в котором смешались глина одного изгоя и кровь — другого. И оба этих наследия могли взорваться с одинаковой силой.