Вспышка правды
Тайна жгла её изнутри, как тлеющий фитиль. Цукуреми стала ещё более замкнутой, её молчание теперь было не пустым, а напряжённым. Она ловила на себе взгляды — особенно Саске, — и каждый раз ей казалось, что он видит сквозь повязку, сквозь кожу, прямо в ту искру чужой крови, что пульсировала у неё в висках.
Она тренировалась до изнеможения, не для роста, а для усталости. Чтобы не думать. Лепка стала навязчивым ритуалом: она создавала десятки маленьких, идеальных фигурок, а потом методично, одну за другой, разминала их обратно в бесформенную массу. Контроль. Ей нужен был абсолютный контроль. Над глиной. Над чакрой. Над лицом. Над глазами.
Миссия, когда она пришла, казалась рутинной. Эскорт торгового каравана к границе Земли Рек. Стандартный маршрут, низкая угроза. В составе — Какаши (как старший), Цукуреми и двое других тюнинов из её отряда. Саске, Наруто и Сакура были заняты своим заданием. Она почти почувствовала облегчение.
Почти.
Граница с Землёй Рек представляла собой каньоны, изъеденные ветром и временем. Путь шёл по узкой тропе, вьющейся по краю пропасти. Идеальное место для засады.
Они попали в неё на третий день.
Это были не разбойники. Это были наёмники — хорошо вооружённые, скоординированные, с метками скрытых деревень на снаряжении, тщательно зачёркнутыми. Их целью был не караван. Их целью были шиноби Конохи. А точнее — информация в голове у Какаши.
Всё произошло за секунды. Свист рассекающих воздух клинков, взрывы светошумовых сюрикенов. Один из тюнинов пал сразу, сражённый в горло. Второй отчаянно отбивался, прикрывая перепуганных торговцев.
Какаши, как всегда, был невозмутим. Но даже его шарингану было тяжело отслеживать пятерых противников, действующих с убийственной слаженностью. Он парировал, уворачивался, контратаковал, но их зажимали, оттесняя к самому краю обрыва.
Цукуреми действовала на автомате. Глиняные мыши с крошечными зарядами загоняли врагов в узкие проходы. Взрывы гремели, осыпая всё камнями. Она чувствовала, как чакра убывает, как дыхание сбивается. Она видела, как один из наёмников, огромный мужчина с двуручным мечом, зашёл Какаши в спину. Тот в этот момент парировал атаку другого.
«Какаши-сенсей!» — крикнул оставшийся в живых тюнин, но было уже поздно.
Меч занёсся для сокрушительного удара. Время для Цукуреми замедлилось. Она была слишком далеко. Её глина не успеет. Мысль была холодной и четкой: Он умрёт. Единственный, кто смотрел на неё не как на ошибку, а как на… проблему, которую можно решить. Исчезнет.
И в этот миг, в миг абсолютного, леденящего ужаса не за себя, а за него, в её голове что-то… разорвалось.
Не больно. Тихо. Как лопнувшая струна.
Мир изменился.
Всё замедлилось ещё сильнее. Она видела не просто движение меча — она видела траекторию каждого микродвижения мышц наёмника, расчётливый блеск в его глазах, пылинки, взметающиеся с его плаща. Видела мельчайшие детали скалы за его спиной, трещинки на клинке. Видела, как чакра в её собственных руках течёт по новым, неизвестным каналам, готовая вырваться.
И это видение было окрашено не в привычные цвета. Мир залил кроваво-красный оттенок. А в центре, там, где был наёмник, плыли… чёрные завитки. Томоэ. Три. Вращающиеся с мертвенной, безупречной точностью.
Её тело двинулось само. Рука взметнулась не к мешочку с глиной. Она сформировала печать, которую никогда не учила, — инстинктивную, древнюю. Чакра хлынула из центра её лба, из той самой точки, где была родинка-веер, прожгла ткань повязки и вырвалась наружу в виде сгустка чистой, сконцентрированной энергии.
Сгусток, похожий на пламя, ударил в меч наёмника не в лезвие, а в самую уязвимую точку рукояти, где крепление было чуть ослаблено. Меч в его руке вздрогнул, отклонился на сантиметр. Этого хватило.
Клинок, который должен был рассечь Какаши пополам, лишь чиркнул по его жилету, сорвав пряжку. Какаши, используя эту микроскопическую фора, исчез в клубе дыма и появился уже за спиной ошеломлённого наёмника, вонзая в его шею кунай.
Всё это Цукуреми увидела в мельчайших деталях. И увидела, как Какаши, закончив движение, резко повернул голову. Не к врагу. К ней.
Его единственный видимый глаз (а другой, под повязкой, наверняка тоже) был широко открыт. В нём читался не шок. Распознавание. Тот самый взгляд, который она боялась больше всего.
И в тот же миг она почувствовала на себе другой взгляд. Сверху, с выступа скалы, где он, невидимый до этого, наблюдал за схваткой. Саске.
Он пришёл как подкрепление. Опоздал на секунды. И стал свидетелем всего.
Красный свет погас так же внезапно, как и возник. Мир вернулся к нормальным цветам, но стал невыносимо тусклым и медленным. Острая, выжигающая боль пронзила её глазницы и череп. Она вскрикнула, схватившись за лицо, и её ноги подкосились. Из-под повязки по лицу потекла тёплая, липкая струйка — не от пореза, а из глаз. Кровавые слёзы.
Бой вокруг закончился. Оставшиеся наёмники, видя гибель лидера и появление Учихи, отступили. Наступила гробовая тишина, нарушаемая только её сдавленными всхлипами и тяжёлым дыханием Какаши.
Она сидела на земле, сжавшись в комок, дрожа всем телом. Боль была невыносимой, но хуже боли был страх. Она слышала шаги. Медленные, тяжёлые. Подняла голову.
Перед ней стоял Саске. Его лицо было не холодным. Оно было… искажённым. Искажённым не гневом, а чем-то более древним и страшным: памятью. И чистым, неконтролируемым страхом.
Он смотрел не на её заплаканное, перепачканное кровью лицо. Он смотрел туда, где секунду назад горели её глаза.
«Ты…» — его голос был хриплым шёпотом, полным такого отвращения и ужаса, что её вырвало прямо на землю. — «Что ты такое?»
Она не могла ответить. Слова застряли в сжатом горле.
Какаши подошёл, поставив руку на плечо Саске. «Саске, успокойся.»
Но Саске отшвырнул его руку. Его собственный шаринган активировался, алое кольцо бешено вращалось в чёрных глазах. «ТЫ ВИДЕЛ?!» — он кричал уже не на неё, а на Какаши. «Ты видел, что у неё было?! В её глазах!»
«Я видел,» — голос Какаши был ледяным и усталым.
«Она… она одна из НАС!» — Саске ткнул пальцем себе в грудь. «Но как?! Кто?! Кто позволил этой… этой ошибке ходить среди нас?! Если в деревне узнают… если Данзо или старейшины… они подумают, что это Я! Что это моя кровь осквернена! Что клан Учиха нечист! Они уничтожат всё, что от него осталось! Они уничтожат МЕНЯ!»
Каждая его фраза была ударом ножа. Цукуреми съёжилась ещё больше, желая провалиться сквозь землю.
«Саске, ты не думаешь ясно,» — попытался вставить слово Какаши, но его перекричал дикий голос Учихи.
«Я думаю предельно ясно!» — Саске наклонился к Цукуреми, и его лицо было так близко, что она видела каждую чёрную томоэ в его алом глазу. «Ты слышала? У тебя есть выбор. Только один.»
Он выпрямился, и его голос упал до ледяного, смертоносного шёпота, который был слышен на весь каньон:
«Исчезни. Сегодня же. Ночью. Чтобы никто не видел. Или… или я уйду сам. И объявлю Конохе, что последний Учиха покидает её из-за того, что она приютила поддельную, грязную кровь, позорящую память моего клана. Третьему придётся выбирать: ты или я. И мы оба знаем, кого он выберет.»
Он повернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь, оставив её сидеть в грязи и собственной блевотине, под безмолвным, тяжёлым взглядом Какаши.
Выбора не было. Его сделали за неё. Как и всегда в её жизни.
Она была не спасением. Она была угрозой. Ошибкой. Грязной кровью. И её присутствие грозило уничтожить того самого человека, чьё мнение… чьё признание… она, сама того не осознавая, начала так отчаянно хотеть.
Какаши молча протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Она посмотрела на эту руку, на шрамы на пальцах, на капли не её крови на рукаве. И отвернулась. Поднялась сама, на нетвердых ногах, вытирая окровавленные глаза грязным рукавом.
«Я поняла,» — прошептала она, и её голос звучал мёртво и пусто. «Простите за беспокойство.»
Она не смотрела на него. Не смотрела на тело погибшего тюнина. Она просто пошла обратно по тропе, к лагерю, к своей палатке, чтобы собрать те жалкие пожитки, что у неё были. Нож. Глину. Письмо. Портрет женщины с гребнем Учиха.
Её искусство саморазрушения вступало в новую, решительную фазу.