Искусство разбитого
Его мастерская была царством контролируемого хаоса. Полки, заваленные глиной разного цвета и состава, чертежи взрывных устройств, пахло озоном, пылью и… чем-то сладковатым, химическим. Посреди всего этого он опустил её на грубый деревянный топчан, заваленный тряпками.
Он не зажёг свет. Лунный свет из узкого, высокого окна падал полосой, выхватывая из темноты её лицо и его руки, которые он отдернул от неё, как от огня. Он отступил на шаг, потом ещё. Стоял, спиной к свету, так что его лицо было в тени. Видны были только контуры напряжённых плеч и сжатые кулаки.
Тишина была густой, звенящей, наполненной невысказанным. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в пол. Стыд и пустота заполнили её до краёв, вытеснив даже слабость. Он знал. Теперь он знал всё.
«Как, — его голос прозвучал хрипло, срываясь на первом же слове. Он сглотнул, попытался снова, но вышел только шёпот, полный щепок и битого стекла. — Как ты… докатилась?»
Он не спрашивал «почему здесь». Он видел. Видел шрамы, впалые щёки, пустой взгляд. Он спрашивал о пути. О падении. В котором каждый этап был отмечен его собственным бегством.
Она не ответила. Подняла голову и посмотрела на него. Прямо в его скрытое тенью лицо. Её взгляд был мёртвым, но в нём читался ответ. Ты же знаешь, брат. Ты был первым, кто толкнул.
Он прочёл этот взгляд. Вскрикнул — коротко, беззвучно, больше похоже на стон. Рванулся вперёду, не к ней, а к столу, схватил первую попавшуюся глиняную фигуру — идеально вылепленного дракона, над которым работал неделю — и швырнул её в стену. Скульптура разбилась вдребезги с сухим, жалобным треском.
«ЗАЧЕМ?! — крикнул он уже громко, оборачиваясь к ней, и в полосе света мелькнуло его лицо — искажённое не злостью, а настоящей, животной агонией. — Зачем ты пришла СЮДА?! Из всех мест! В эту… эту яму! Ты должна была… я думал, ты…»
«Остаться? — её голос прозвучал тихо, но чётко, перебив его. — В Конохе? Где твой друг, Учиха, сказал мне исчезнуть, иначе он сбежит и объявит меня грязной кровью, позорящей его проклятый клан?»
Дейдара замер, словто его ошпарили. «Что?»
«У меня… есть их глаза, Дейдара, — она произнесла это без эмоций, как констатацию погоды. — Наши с тобой глаза… иногда загораются другим цветом. Ты ушёл. А мне пришлось с этим жить. И когда он это увидел… я стала угрозой. Ошибкой. Которую нужно стереть.»
Он отшатнулся, будто от удара. Его рука потянулась к своему глазу, к тому месту, где под повязкой у него был искусственный, но… «Их глаза… Мать…» — пробормотал он, и в его голосе было ошеломлённое прозрение, смешанное с ужасом. История их матери, её тайна, которую она унесла с собой в могилу, внезапно обрела чудовищный смысл.
«Так что я исчезла, — продолжала она монотонно. — Как ты и хотел. Только не в никуда. А прямиком сюда. Потому что куда ещё идти мусору, как не на свалку? Ты же сам сказал.»
«Я НЕ ЭТО ИМЕЛ В ВИДУ!» — рёв вырвался из его гручи, полный такой безысходной ярости и боли, что стены, казалось, задрожали. — «Я хотел, чтобы ты была в безопасности! Счастлива! Чтобы ты… лепила свою жизнь! А не… не ЭТО!» — он ткнул пальцем в её покрытое шрамами предплечье, которое выскользнуло из рукава.
«А что такое «это», брат? — её голос вдруг приобрёл лезвие, тонкое и холодное. — Это взрыв? Нет, слишком медленно. Это скульптура? Нет, слишком уродливо. Это… пепел. Который ты оставил после себя. Я просто стала им.»
Он не выдержал. Он рухнул перед топчаном на колени, схватившись за голову. Его плечи тряслись. Не от рыданий — от сдерживаемых судорог, от того, что внутри него рвалось на части. «Нет… нет, нет, нет… Цуку… прости… я…»
«Не надо, — она перебила его, и в её голосе впервые зазвучала усталость. Не злоба. Не ненависть. Бесконечная, всепоглощающая усталость. — Твоё прощение мне ничего не изменит. Твои слёзы — тоже. Ты сделал свой выбор. Я сделала свой. Мы оба оказались здесь. В аду твоего изготовления.»
Он поднял на неё лицо. По его щекам, измазанным в глине и копоти, текли слёзы. Настоящие, без фальши. «Я… я исправлю. Я… я вытащу тебя отсюда. Я…»
«Куда? — она спросила просто. — В Коноху, где меня объявили предательницей и, наверное, уже внесли в бюнгэн? Обратно в Скрытый Камень, где я убила своих стражей? Или просто в другой лес, чтобы я могла дальше резать себя и голодать в одиночестве?»
Каждый её вопрос был ножом, и он не находил ответа. Потому что ответа не было. Для неё не было места в мире. Ни в светлом, ни в тёмном.
«Тогда… оставайся здесь, — выдохнул он, и в его голосе была отчаянная, безумная надежда. — Но с… со мной. Я… я буду защищать тебя. Я…»
«Ты что, не понял? — она медленно встала с топчана, её фигура в лунном свете была похожа на призрак. — Я не нуждаюсь в защите. Мне нужна… тишина. А здесь её нет. Здесь есть ты. Твоё искусство. Твои взрывы. Твоё прошлое, которое меня сожрало. Я не могу быть рядом с тобой. Потому что каждый твой взгляд — это напоминание о том, кем я была. И кем я стала.»
Она сделала шаг к двери.
«Не уходи, — его голос сорвался на шёпот, полный детского страха. Он протянул к ней руку, но не посмел коснуться.**
«Ты когда-то сказал, что искусство — это взрыв, — она остановилась у двери, не оборачиваясь. Её силуэт чётко вырисовывался на фоне тёмного дерева. — Ты был прав. Ты — взрыв. Я — осколки. И осколки не могут собраться обратно. Они могут только ранить.»
Она открыла дверь. Холодный воздух коридора ворвался в мастерскую.
«Цукуреми!» — он крикнул ей вслед, в последний раз назвав её полным именем, без детского «Цуку». В этом крике была мольба, и приказ, и отчаяние.
Она обернулась. В последний раз. Лунный свет падал на её лицо, и в её голубых глазах, таких похожих на его, не было ни злобы, ни прощения. Было лишь принятие. Страшное, окончательное принятие всего, что было, и всего, что будет.
«Прощай, Дейдара-ни. На этот раз… это я ухожу навсегда.»
Дверь закрылась. Тихо. Окончательно.
Дейдара остался сидеть на коленях посреди осколков своего дракона и своего мира. Её слова, её взгляд, её истощённая фигура — всё это врезалось в него, как осколки в плоть. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чувствуя знакомую боль. Но на этот раз эта боль была ничто по сравнению с тем, что разрывало его изнутри.
Он не спас её. Он её уничтожил. Своим уходом. Своим письмом. Своим существованием. И теперь она, его «самое совершенное творение», ушла в ночь, чтобы, возможно, завершить то, что он невольно начал.
А где-то в коридорах логова, Цукуреми шла, не видя пути. У неё не было плана. Не было цели. Было только знание, что назад пути нет. Вперёд — тоже. Она была в ловушке собственного падения. И единственным искусством, которое у нея осталось, было искусство тихо гнить заживо.
Но даже в этом гниении теперь горела искра. Не надежды. Правды. Правды о ней, о нём, об их сломанной крови. И эта искра, возможно, однажды могла разжечь новый огонь. Или добить её окончательно.