Вникание
После того дня в тренировочном зале что-то в логове изменилось. Вернее, изменилось отношение. Не глобально, нет. Хидан по-прежнему отпускал свои гнусные шуточки, но теперь в них проскальзывало не только садистское веселье, а какое-то... любопытство к её «хрупкости». Какузу смотрел на неё как на амортизированный актив, цена которого резко упала. Конан… Конан просто молча оставляла у её двери не только похлёбку, но иногда и пакетик с сушёными травами или чистые бинты. Без слов. Без взглядов. Просто оставляла и уходила. Это было хуше любой жалости. Это было признание её состояния как факта, с которым нужно считаться.
Но самым странным был Дейдара. Он избегал её. Если раньше его взгляд скользил по ней с насмешливым пренебрежением, то теперь, встретившись глазами в коридоре, он резко отводил взгляд, как будто его что-то обожгло. Он перестал появляться в общих залах, когда там была она. Он погрузился в свою работу с каким-то лихорадочным рвением, и из его мастерской доносились не привычные взрывы, а долгое, напряжённое молчание, прерываемое скупыми, недовольными бормотаниями.
Атмосфера сгущалась. Приближалось собрание, на котором Пейн должен был объявить о новой, масштабной миссии по поимке джинчуурики. Все должны были присутствовать. Цукуреми знала, что не может уклониться. Она провела день в своей келье, пытаясь заставить себя съесть хоть что-то — сухарик, размоченный в воде. Её вырвало через десять минут. Слабость была такой, что даже поднять руку, чтобы намотать свежие бинты поверх старых, было испытанием. Она сделала это на автомате, скрывая свежие порезы, нанесённые прошлой ночью в припадке отчаяния от собственной слабости.
Она надела плащ, натянула капюшон поглубже и вышла.
Главный зал был полон. Все члены Акацуки, чьи проекции или настоящие тела присутствовали в логове, заняли свои места по кругу. Давление чакры было таким плотным, что у неё перехватило дыхание. Она забилась в самый тёмный угол, стараясь стать частью тени.
Пейн (Нагато, через проекцию) говорил о планах, о распределении сил. Голос звучал в голове, монотонный и неумолимый. Цукуреми почти не слышала слов. В ушах гудело. В висках стучало. Она чувствовала, как холодный пот стекает по спине под плащом. Ноги были ватными. Она упёрлась спиной в холодный камень, чтобы не упасть.
И тут её взгляд, блуждающий по залу в полуобморочном состоянии, наткнулся на него.
Дейдара стоял недалеко, прислонившись к колонне. Он не смотрел на проекцию Пейна. Он смотрел на неё. Пристально, не отрываясь, будто пытался разгадать сложнейшую головоломку. Его лицо было напряжённым, брови сведены. В одной руке он бессознательно мял комок глины.
Она попыталась отвести взгляд, но не смогла. Что-то в его глазах приковало её — не насмешка, не злость. Боль. Та самая, знакомая, глубинная боль, которую она видела в них лишь однажды — на краю обрыва в Скрытом Камне.
И в этот момент Хидан, стоявший рядом, что-то громко и глупо ляпнул Какузу про «экономию на пайке». Раздался скудный, грубый смешок. Звук, как бич, отозвался в её напряжённых нервах.
Дейдара вздрогнул, словто его ударили. Его пальцы сжали глину так, что она со свистом вырвалась между пальцев и шлепнулась на пол. Звук был негромким, но в общей тишине, установившейся после реплики Хидана, он прозвучал, как выстрел.
Все взгляды на секунду переключились на него. Дейдара не обратил внимания. Он выпрямился, оттолкнувшись от колонны. Его голубые глаза, горящие каким-то внутренним огнём, были прикованы к ней. Он сделал шаг в её сторону. Потом второй.
Тишина в зале стала звенящей. Даже проекция Пейна замолкла, наблюдая.
Цукуреми почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не в переносном смысле. Буквально. Тёмные пятна поплыли перед глазами. Она судорожно вдохнула, пытаясь удержаться, но её тело, истощённое до предела, наконец сдалось. Колени подкосились. Она начала медленно, почти изящно, оседать по стене вниз.
И тогда он рванулся. Не плавно, не с насмешливой небрежностью. Резко, почти панически. Он преодолел расстояние между ними за мгновение и поймал её падающее тело, прежде чем оно ударилось о пол.
Его руки обхватили её. И в этом прикосновении не было ничего от безразличной грубости Какузу. Оно было… ужасающе знакомым. Твердым. Требующим. Таким, каким он когда-то держал её за руку, таща от края крыши.
Он притянул её ближе, поддерживая одной рукой, а другой резко сдернул с её лица глубокий капюшон.
В зале ахнули. Даже бесстрастная Конан приоткрыла рот. Потому что под капюшоном было не просто измождённое лицо с впалыми щеками. Это было лицо, которое они все — или, по крайней мере, один из них — должны были знать.
Дейдара замер. Он смотрел на это лицо, на линию бровей, на разрез губ, на форму носа, на ту самую, странную родинку на лбу, которую он тысячу раз видел в детстве, но никогда не придавал значения. Он смотрел на голубые глаза, такие же, как у него, но наполненные не его безумным огнём, а бездонной, мёртвой пустотой и болью.
Его собственное лицо исказила гримаса, в которой смешались шок, неверие, и что-то сокрушительное, ломающее все его внутренние опоры.
Его пальцы, всё ещё сжимавшие её плечо, задрожали. Он дышал часто и прерывисто, будто только что пробежал марафон.
И тогда, в этой гробовой тишине, полной взглядов девяти самых опасных преступников мира, он произнёс. Не громко. Не криком. Шёпотом, который, однако, был слышен каждому, как скрежет разрываемого металла.
«...Цуку?»
Одно слово. Детское прозвище. Которое не звучало годами. Которое, она думала, никогда больше не услышит.
Оно прозвучало. И разбило вдребезги последние остатки её анонимности, её защиты, её жалкой попытки стать ничем.
Она не ответила. Не могла. Она просто смотрела в его глаза, видя в них отражение всего своего падения, всей своей боли, всей своей неудавшейся, искалеченной жизни. И в глубине его шока она увидела что-то ещё. Не гнев. Не разочарование. Ужас. Ужас от понимания, во что он её превратил. Что с ней сделал его уход. Его «защита».
Он всё понял. Письмо. Её побег. Её скитания. Её путь сюда, в самое пекло, куда он сам и сбежал. Её шрамы. Её голод. Её саморазрушение. Он собрал пазл из ужаса за несколько секунд.
Его губы дрогнули. Он хотел что-то сказать. Спросить. Извиниться. Закричать. Но слова застряли.
А она, глядя в его лицо, на котором рушился весь его наигранный, взрывной мир, нашла в себе силы лишь на одно. Её рука слабо дёрнулась, пальцы нашли в складках плаща лезвие ножа — его ножа. Она не нанесла удар. Она просто выронила его. Нож с глухим звоном упал на каменный пол между ними, лязгнув, как последний аккорд в симфонии их общего краха.
Звук вернул Дейдару в реальность. Он резко поднял на неё взгляд, потом на нож, потом снова на неё. В его глазах что-то надломилось окончательно.
Он не стал её трясти, не стал кричать. Он просто, медленно, как будто каждое движение причиняло невыносимую боль, поднял её на руки — она была ужасающе лёгкой — и, не глядя ни на кого, понёс прочь из зала, оставив позади мёртвую тишину и десяток пар глаз, в которых бушевали самые разные эмоции — от холодного любопытства (Итачи) до садистского веселья (Хидан) и молчаливого понимания (Конан).
Он нёс её не в её келью, а к себе, в свою мастерскую, полную глины, взрывчатки и призраков их общего прошлого. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир.
А в главном зале проекция Пейна наконец нарушила тишину, произнеся с той же безэмоциональной интонацией:
«Собрание продолжается. Обсудим распределение целей.»
Но все уже понимали — на карту только что была поставлена не просто миссия. Была поставлена бомба замедленного действия, и фитиль уже тлел.