Обморок и шрамы
Голод стал её второй натурой, тихим, постоянным гулом на фоне всего. Она научилась различать его оттенки: острый, режущий — после того как вылила всю миску; тупой, ноющий — когда позволяла себе пару глотков воды; головокружительный, сладковатый — её любимый, знак того, что она близка к победе над плотью.
Задания стали чаще. Её ценили за точность и тишину. Она могла заложить взрывчатку так, чтобы стены рухнули ровно через час, когда цель будет внутри. Могла слепить глиняного шпиона, который пролежит в пыли неделю, прежде чем передаст сигнал. Она была идеальным инструментом — без эмоций, без вопросов, без потребностей.
Если не считать потребности резать и не есть.
Её тело стало картой её боли. Под чёрным плащом, под простой, грубой одеждой, скрывался ландшафт из белых старых шрамов и розовых свежих полос. Бинты, которые она наматывала каждый день, были её ритуальными одеждами. Иногда, когда задание было особенно жестоким или когда в коридоре мелькал знакомый светловолосый силуэт, она наносила новые «заметки». Глубже. Чётче.
Однажды Пейн (вернее, его проекция) отдал прямой приказ: проверить её боевую эффективность в спарринге. «Пусть Хидан проведёт тест. Без смертельного исхода.»
Хидан обрадовался, как ребёнок новой игрушке для пыток.
Тренировочный зал логова был пуст и мрачен. Каменный пол, высокий потолок, стены в трещинах. Хидан уже ждал, вертя свой серп, его глаза горели нетерпением.
«Ну что, Глиняшка, покажешь, на что годишься? Или просто лопнешь от напряжения, хах?»
Цукуреми молча заняла позицию. В ушах звенело. С утра она не съела ничего, только выпила немного воды, и то с трудом удержала. Руки дрожали, но не от страха — от слабости. Она вынула глину. Не свою лучшую, а обычную. Силы надо экономить.
«Начали!» — крикнул Хидан и рванулся вперёду.
Она отпрыгнула, лепя на ходу мышь. Взрыв отвлёк его на секунду. Вторая мышь — взрыв у его ног. Он рассмеялся, отряхиваясь. «Изи! Давай посерьёзнее!»
Она пыталась. Лепила быстрее, бросала точнее. Но мир начал плыть. Пятна поплыли перед глазами. Дыхание стало прерывистым, сердце колотилось где-то в горле, пытаясь протолкнуть скудную, лишённую энергии кровь. Ноги стали ватными.
Хидан, заметив её замешательство, ускорился. Его серп просвистел в сантиметре от её капюшона. Она отпрыгнула, споткнулась о неровность пола. Попытка восстановить равновесие отняла последние силы. В глазах потемнело. Звон в ушах стал оглушительным.
Она даже не почувствовала удара о камень. Просто тёмнота накрыла с головой, мягкая и безжалостная.
---
Очнулась она от резкой боли в боку — её пинали сапогом.
«Эй, вставай! Не притворяйся! Концерт только начинается!»
Но голос Хидана вдруг прервался. Над ней возникла тень. Не его.
«Довольно,» — раздался низкий, безэмоциональный голос Какузу. Он стоял над ней, блокируя Хидана.
«Да я её только разбудил!»
«Отойди.»
Что-то в тоне Какузу заставило даже Хидана на секунду смолкнуть. Цукуреми попыталась приподняться на локтях, но мир закачался. Её плащ, расстёгнутый при падении, сполз с одного плеча. Под ним была только тонкая, потрёпанная рубаха, прилипшая к телу холодным потом.
И тут в зал вошли другие. Конан, привлечённая шумом. И… Дейдара, с любопытством наблюдавший с порога.
«Что происходит?» — спросила Конан, её голос был, как всегда, ровным.
«Тест провален. Упала в обморок, не выдержав и пяти минут,» — доложил Какузу, но его взгляд был прикован не к её лицу, а к её руке.
Рукав рубахи задрался, открыв предплечье от запястья почти до локтя. И то, что было там, нельзя было списать на тренировочные травмы.
Алый, свежий, почти не затянувшийся порез пересекал целую россыпь старых, белых и розовых линий. Некоторые — аккуратные, параллельные. Другие — перечёркивающие первые, будто в отчаянии. Это был не беспорядок. Это была система. Язык боли, высеченный на плоти.
В воздухе повисло тяжёлое молчание. Хидан присвистнул, но уже без смеха. С интересом маньяка. Конан сделала шаг вперёд, её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнула тень… чего? Не жалости. Понимания? Опыта?
Дейдара, стоявший в стороне, перестал ухмыляться. Его взгляд, обычно скользящий по миру с насмешливым отстранением, прилип к её руке. К этим линиям. Что-то в его позе изменилось — стало напряжённым, неестественно прямым.
Какузу, не дожидаясь приказа, наклонился и грубо дёрнул за ворот её рубахи. Ткань, и без того ветхая, с лёгким треском разошлась по шву у плеча, открывая ключицу и часть грудной клетки.
Там было то же самое. И не только порезы. Кости. Рёбра, отчётливо выпирающие под бледной, почти прозрачной кожей. Впалый живот. Тело, доведённое до состояния, граничащего с кахексией. Всё это было тщательно скрыто под мешковатой одеждой, но теперь лежало открыто, как страшная исповедь.
«Так-так… — протянул Хидан. — Вот почему она не ест. Думала, привереда. А она… она просто гниёт изнутри, хах!»
«Заткнись, Хидан,» — тихо, но с такой металлической нотой в голосе, что даже фанатик замолчал, сказала Конан. Она подошла ближе, опустилась на одно колено рядом с Цукуреми, закрывая её собой от мужских взглядов. Бумажные цветы от её пояса мягко коснулись пола. «Ты… давно это делаешь?»
Цукуреми не ответила. Она смотрела в каменный пол, её сознание цеплялось за реальность тонкой нитью. Стыд был таким всепоглощающим, что перекрывал даже голод и слабость. Они видели. Все видели её уродство. Внешнее и внутреннее.
Конан не стала ждать ответа. Её пальцы, лёгкие и точные, потянулись к разорванной ткани, чтобы прикрыть её. В этот момент их глаза встретились. И в глазах Конан Цукуреми не увидела ни отвращения, ни жалости. Она увидела знание. Знание о своей собственной, иной, но столь же разрушительной одержимости. О долге. О миссии, которая заменяет жизнь.
«Нужно отнести её в боковую камеру, — сказала Конан, поднимаясь. — И принести еды. Простой. Бульон.»
«Выбрасывать ресурсы, — пробурчал Какузу, но уже отходил, чтобы выполнить. Его интерес к «ценному активу» явно пошатнулся.**
Хидан, почесав затылок, развернулся и ушёл, бормоча что-то про «нытиков».
А Дейдара… Дейдара всё ещё стоял на месте. Он не уходил. Его взгляд был прикован теперь не к шрамам, а к её лицу. К впалым щекам, к синеве под глазами, к форме скул, которая проступила так резко. В его глазах что-то боролось — догадка, слишком безумная, чтобы быть правдой, и какое-то смутное, давно забытое чувство, похожее на укол в самое сердце.
Цукуреми, чувствуя этот взгляд, инстинктивно отвернулась, прикрываясь обрывком ткани. Но было поздно. Пелена анонимности, её главная защита, была сорвана. Они увидели не просто инструмент. Они увидели болезнь. И для некоторых, как она понимала по лицу Конан, болезнь была знакомой. А для других… могла стать ключом.
Какузу вернулся, грубо подхватил её на руки (теперь она была на удивление лёгкой) и понёс прочь из зала. Последнее, что она увидела, прежде чем дверь в коридор скрыла вид, — это застывшую фигуру Дейдары, всё ещё смотрящую в пустое место, где она только что лежала. В его позе была не привычная театральная небрежность, а странная, почти человеческая скованность.
Её отнесли не в её келью, а в маленькое боковое помещение, где иногда хранили припасы. Там было чуть светлее и лежало старое, грубое одеяло. Конан принесла чашку с тёплым, но нежирным бульоном.
«Пей, — сказала она, ставя чашку рядом. — Ты не можешь выполнять задания в таком состоянии. Это не приказ. Это факт.»
Она ушла, оставив дверь приоткрытой. Не из жалости. Из расчёта. Мёртвый или недееспособный инструмент бесполезен.
Цукуреми лежала, глядя на пар, поднимающийся от чашки. Запах вызывал одновременно голодные спазмы и рвотные позывы. Она сжала кулаки, чувствуя под бинтами боль свежих порезов.
Они увидели. Дно, которое она считала окончательным, оказалось прозрачным. А под ним открылась новая бездна — бездна чужих взглядов, вопросов и, возможно, узнавания. Её искусство саморазрушения вышло на сцену. И аплодисментов не последовало. Только гробовая, понимающая тишина.