Золотое сечение

На следующее утро Вера пришла затемно.

Она не могла объяснить себе эту спешку — зачем тащиться через полгорода, когда солнце встанет только через час. Но руки сами собирали рюкзак, проверяли плёнку, чистили объективы.

Усадьба встречала темнотой и сыростью. Вера прошла по знакомому маршруту — битый кирпич, ржавая решётка, сгнившие ступени. На втором этаже остановилась, прислушалась.

Он сидел в той же комнате, на том же диване, но теперь одетый. Тёмный свитер, старые джинсы, босые ноги на холодном полу. Он смотрел в окно, на разгорающийся горизонт, и не обернулся на её шаги.

— Ты пришла, — сказал он в стекло.

— Обещала.

— Я думал, не придёшь.

— Почему?

— Потому что обычно не приходят.

Вера села на подоконник напротив, положила камеру на колени. Между ними — три метра пыльного воздуха и солнечный луч, который медленно полз по полу.

— Я здесь, — сказала она. — Что ты хочешь, чтобы я снимала?

— Ты спрашиваешь?

— Вчера было вчера.

Он встал, подошёл к окну, встал рядом с ней, глядя вниз, во двор, заросший сиренью. Близко — так, что она чувствовала тепло его тела через тонкую ткань свитера.

— Я не знаю, чего хочу, — сказал он тихо. — Я только когда позирую — знаю.

— Тело — это и есть ты.

— Неправда.

— Просто ты привык, что им пользуются. А надо — жить в нём.

В сером утреннем свете его глаза казались почти прозрачными, и в них было что-то, от чего у неё внутри дрогнуло.

— Ты странная, — сказал он.

— Почему?

— Говоришь так, будто знаешь.

— Была.

— Где?

— В ненависти к себе. Особенно когда внутри пусто.

Солнце поднялось выше, луч лёг на его лицо, высветив небритость, мелкие морщинки у глаз, шрам над правой бровью.

— И что? — спросил он. — Выбралась?

— Учусь.

— Чему?

— Быть собой. Даже когда никто не смотрит.

Он отвернулся к окну. Плечи поднялись, напряглись — она видела, как трудно ему говорить, как каждое слово даётся через силу.

— Я хочу попробовать, — сказал он вдруг.

— Что?

— То, что ты говоришь. Жить в теле. Не быть им — а жить. Но для этого... мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Кто не будет оценивать.

Вера не ответила. Просто ждала.

Он повернулся, посмотрел ей в глаза.

— Ты можешь снимать меня сегодня. Не так, как вчера... а как скажу я. ты будешь просто... фиксировать.

— А ты?

— А я буду пытаться не играть.

— Раздевайся.

— Сейчас?

— Ты сказал — жить в теле. Для начала надо, чтобы оно было свободным.

Он стянул свитер через голову и бросил на пол. Остался в джинсах, босиком. Кожа в утреннем свете казалась почти прозрачной — голубоватые вены на груди, тёмные соски, линия волос, уходящая вниз.

— Дальше, — сказала Вера.

Он расстегнул джинсы, стянул их. Остался в белых боксерах, прикрывающих бёдра. Стоял, не зная, куда деть руки — то опускал, то скрещивал на груди, то прятал в карманы несуществующих штанов.

— Не знаю, что делать, — выдохнул он.

— Стой.

— Просто стоять?

— И еще дышать.

Солнце ползло по ногам, по коленям, по бёдрам, обрамляя его красные щеки и небрежно спрятанные за спиной руки.

Вера смотрела через видоискатель, не нажимая на спуск.

— Ты напряжён, — сказала она. — Каждая мышца вцепилась в кости. Расслабь плечи.

Он попробовал — плечи опустились на миллиметр.

— Нет, не так. Ты думаешь. Не надо думать. Просто отпусти.

— Я не умею.

— Умеешь. Ты же умеешь спать. Вот и сделай так, будто ты спишь стоя.

Он закрыл глаза. Дыхание стало глубже. Плечи опустились — медленно, нехотя. Голова чуть склонилась вбок. Руки повисли свободно.

Вера сняла один кадр, второй и третий.

— Хорошо, — сказала она. — А теперь иди ко мне.

Он открыл глаза, посмотрел на неё — растерянно, но послушно шагнул. Остановился в метре.

— Ближе.

Ещё шаг. Теперь между ними сантиметры. Она чувствовала жар его тела, слышала дыхание — частое, неровное.

— Положи руки мне на плечи.

Он поднял ладони — будто боялся обжечься.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Да.

— Не от холода?

— Нет.

— От чего?

— От тебя.

Она подняла руку и коснулась его груди. Кожа была горячей, под пальцами билось сердце — часто, сильно, как у загнанного зверя.

— Я сейчас сниму, — сказала она. — Ты будешь стоять и чувствовать мои руки. А я буду снимать. Договорились?

Она вела ладонью по его груди, по рёбрам, по животу. Снимала одной рукой, не глядя в видоискатель — просто фиксируя то, что происходило между ними. Его дыхание сбивалось, становилось глубже, когда её пальцы касались чувствительных мест. Он закрыл глаза, откинул голову назад, открывая шею.

— Хорошо, — шептала она. — Так. Не думай.

Её ладонь легла ему на поясницу, притянула ближе. Их тела соприкоснулись — её одетая, его обнажённое. Он выдохнул — длинно, со стоном, который пытался сдержать.

— Можно я... — начал он.

— Что?

— Можно я тоже?

— Трогать?

— Да.

— Трогай.

Его руки легли ей на талию — неуверенно, почти невесомо. Пальцы скользнули под край футболки, коснулись голой кожи поясницы. Она вздрогнула — не ожидала, что это отзовётся так остро.

— Тёплая, — выдохнул он.

— Да.

— И мягкая.

— Трогай дальше.

Он потянул футболку вверх, она помогла — стянула через голову, бросила на пол. Осталась в джинсах и тонком белье. Он смотрел на неё — жадно, не скрываясь. В глазах — смесь голода и благоговения.

— Красивая..

Он прижался губами к её плечу — робко, почти спрашивая разрешения. Она провела рукой по его затылку, притягивая ближе. Его поцелуи стали смелее — шея, ключица, впадина у горла.

Она расстегнула джинсы, стянула их, осталась в одном белье. Он смотрел — не отрываясь, и в этом взгляде не было оценки. Только жадное, голодное узнавание.

— Ложись, — сказала она, кивая на диван.

— А ты?

— Я сверху.

Он лёг на спину, на продавленные подушки, весь открытый, беззащитный. Она нависла сверху, опираясь на руки, глядя в его глаза.

— Закрой, — сказала она. — Не надо видеть. Просто чувствуй.

Она целовала его грудь, живот, ведя языком по дорожке волос вниз. Он выгибался, пальцы вцепились в старую обивку, дыхание срывалось на хрип.

Когда её губы коснулись его низа живота, он замер.

— Можно? — спросила она.

— Да... да...

Она взяла в рот медленно, глубоко. Он застонал — громко, не сдерживаясь, запрокинув голову. Его бёдра дрожали, руки сжимались в кулаки, но он не открывал глаз — держался, позволял себе просто чувствовать.

Она вела языком, руками, ртом — то ускоряясь, то замедляясь, слушая его дыхание, ловя момент, когда он был уже на грани. И каждый раз отступала, заставляя длиться.

— Пожалуйста, — выдохнул он. — Я не могу больше.

— Можешь.

— Нет...

Она поднялась, села на него сверху, глядя в лицо. Глаза открыты — в них боль, мольба, благодарность.

— Смотри, — сказала она. — Смотри, как я беру тебя.

Она опустилась медленно, чувствуя, как он входит, наполняет. Он смотрел — не отрываясь, ловя каждое движение её тела. Она двигалась сначала плавно, потом быстрее, глубже, пока его дыхание не превратилось в сплошной хрип.

— Вера... — выдохнул он.

— Да.

— Я...

— Да.

Она почувствовала, как он напрягся, как волна прошла через его тело, как он выгнулся, застыл, выдохнул длинно, судорожно. И через секунду — сама провалилась следом, вцепившись в его плечи, уткнувшись лицом в шею.

Они лежали, переплетённые, на старом диване, в пыльном солнечном свете. Его сердце билось где-то под её ухом — часто, сильно, неровно.

— Я никогда, — сказал он тихо. — Никогда не был так...

— Как?

— Настоящим.

Она подняла голову, посмотрела в его глаза. В них больше не было защиты. Только усталость и что-то похожее на надежду.

— А теперь? — спросил он.

— Теперь ты знаешь, как это бывает.

— Но боюсь, что забуду.

— Не забудешь.

Он усмехнулся — впервые за всё время легко, без горечи.

— Странно. Я всю жизнь ненавидел своё тело. А сейчас... сейчас я впервые ему благодарен.

— За что?

— За то, что оно привело меня к тебе.

Вера не ответила. Просто легла рядом, прижалась щекой к его груди, слушая сердце.

Солнце поднялось выше, залило комнату золотом. Где-то внизу хлопнула дверь — сторож пришёл проверять.

Они не шевелились.Через минуту телефон Веры дрогнул — сообщение от Наташи: «Ты где? Работа стоит». Она не ответила.

— Тебе пора? — спросил он.

— Пора.

— Придёшь завтра?

— А ты будешь?

— Буду.

Она оделась молча. У двери обернулась. Он сидел на диване, голый, не прячась, смотрел на неё.

— Даня?

— М?

— Ты красивый.

Он не ответил. Только кивнул.

Вера вышла в коридор, спустилась по лестнице, прошла через заросли сирени. Солнце уже пекло, обещая жаркий день.

На остановке она достала камеру, прокрутила снимки. На последнем — его лицо, крупно, с закрытыми глазами, с влажными от пота волосами на лбу. Рот приоткрыт, губы влажные.