Глава 3. Тени
Три дня усадьба одолевала всех смиренным треском сыпавшей штукатурки.
Вера приходила каждое утро — затемно, когда роса ещё лежала на сирени, а воздух казался пропитанным природными слезами.
Солнце напоминала простуженного. Оно ползло по полу, касалось дивана с продавленными пружинами и уходило.
На третий день она нашла его джинсы.
Они лежали под диваном — те самые, старые, с потёртостями на коленях. Вера достала их, долго держала в руках, вдыхая запах.
Она обыскала комнату — больше ничего. В кармане нашлась мятая бумажка — квитанция из прачечной с адресом на окраине.
Вера щелкнула квитанцию, положила джинсы на диван, где он лежал в первый день, села напротив и стала смотреть, как солнце гладит грубую ткань.
— Где ты? — спросила она вслух. В ответ последовал звук обвалившегося куска балки, подпиравшей и без того мертвый потолок.
Вечером того же дня она проявила плёнку.
Тёмная комната в её квартире пахла проявителем и фиксажем — привычный, успокаивающий запах. Красный свет делал пространство нереальным, будто подводным. Вера опускала плёнку в кюветы, смотрела, как на белом листе бумаги проступают тени.
Он проступал медленно — сначала плечо, потом линия шеи, потом лицо.
Сначала кадр, где он стоит с закрытыми глазами, расслабившись так, будто спит стоя. Затем тот, где его руки лежат у неё на плечах, а взгляд растерянный и жадный одновременно. После, где она ведёт рукой по его груди — только его тело в фокусе, а её пальцы размыты, почти не видны. И, наконец, — крупный план лица, мокрого от пота, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом.
Вера всматривалась в этот снимок долго. В красном свете лаборатории он казался ожившим — ещё немного, и вздохнёт.
— Где ты, Даня? — прошептала она.
На четвёртое утро она поехала по адресу с квитанции.
Общага на окраине — облезлая девятиэтажка с вечно сломанным лифтом и запахом кислых щей в подъезде. Вера поднялась на пятый этаж, нашла дверь с нужным номером.
Долго никто не открывал. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочку.
В щели появился глаз — не его, чужой, женский, подведённый синим карандашом.
— Вам кого?
— Даниила.
— Нет его.
— А когда будет?
— А кто спрашивает?
Вера помедлила секунду.
— Я от художников. Он позирует иногда. Мы договаривались на съёмку.
Женщина хмыкнула, но цепочку сняла. Дверь открылась — на пороге стояла полная дама лет пятидесяти в халате и бигудях.
— Проходите. Только у нас бардак.
Вера вошла в крошечную прихожую, заваленную коробками. Из комнаты доносился звук телевизора.
— Я его тётка, — сказала женщина, ведя Веру в кухню. — Сестра матери. Он у меня живёт, когда не в бегах.
— В бегах?
— А то. Натурщик он. Работа такая — то есть, то нет. Деньги платят — он возвращается. Нет — ночует где придётся.
— А сейчас он где?
Тётка развела руками — полными, в муке, она как раз раскатывала тесто.
— А кто ж его знает. Три дня нет. Записку оставил — и ушёл.
— Записку? Можно посмотреть?
Тётка пожала плечами, вытерла руки о фартук, полезла в ящик стола. Достала мятый листок, протянула Вере.
Почерк был нервный, рваный — буквы прыгали:
«Тёть Люб, прости. Не ищи. Надо разобраться. Вернусь, когда смогу. Д.»
— Всегда он так, — вздохнула тётка. — Чуть что — в бега. А чего бегает — сам не знает. Хороший парень, добрый. Но как будто внутри него кто-то другой сидит и командует.
— Кто другой?
— Хрен его разберет. Он же с детства такой — то смеётся, то плачет. Мать пила, отец бил. Потом детдом. Натурщиком стал — потому что хоть там на него смотрят.
Вера молчала. Внутри что-то сжималось — медленно, больно.
— А вы, — тётка прищурилась, разглядывая Веру. — Вы кто ему будете?
— Я фотограф.
— Ага. — Пауза. — Просто фотограф?
Вера не ответила.
— Слушайте, — тётка понизила голос. — Вы если увидите его — скажите, что домой можно. Что я не сержусь. И что... что пусть не боится. Ладно?
— Ладно.
Вера вышла из общаги, села на скамейку во дворе. Рядом играли дети, бабушки лузгали семечки, жизнь шла своим чередом. А внутри неё разрасталась пустота.
Вечером она проявила ещё несколько плёнок. Перебирала кадры, сделанные за последние годы — заброшенные церкви, старые дома, умирающие деревни. И везде искала его — не лицом, а теми же светом и уязвимостью. Тщетно...
Он был один. Единственный, кто вписался в её кадр случайно — и стал главным.
На пятый день она снова пошла в усадьбу.
Уже не затемно — днём, в самый солнцепёк. Знала, что не застанет, но ноги сами несли. Надо было посидеть в той комнате. Подышать тем воздухом. Потрогать диван, на котором он лежал.
В зале второго этажа что-то изменилось.
Сначала она не поняла — что. Потом увидела.
На стене, напротив дивана, кто-то нарисовал углём фигуру. Человеческую — мужскую, в полный рост. Контуры были неточными, будто спешными, но в них угадывалось главное — линия плеч, изгиб спины, поворот головы.
Он рисовал себя.
Вера подошла ближе, всмотрелась. Рисунок был сделан не рукой художника — рукой человека, который никогда не учился, но вдруг захотел сказать. Штрихи нервные, ломаные, но в них была правда.
Под рисунком — надпись, выцарапанная гвоздём:
«Здесь я был настоящим. Только с тобой это вышло. Даня.»
Вера провела пальцем по буквам. В уголках глаз защипало — от пыли, наверное...
Она достала камеру, сняла рисунок. Сняла комнату целиком — с пустым диваном, с пыльным солнечным лучом, с этим странным автопортретом на стене.
А потом села на пол и стала ждать, закрывая лицо руками.
Он не пришёл. Однако когда она уже собралась уходить, в проёме двери мелькнула тень.
Вера вскинула голову — никого. Только скрипнула половица в соседней комнате.
Она выбежала в коридор — пусто. Подбежала к лестнице — внизу хлопнула дверь.
— Даня! — крикнула она в пустоту.
Тишина. Она скатилась по лестнице, выбежала во двор — никого. Только ветер качал сирень, и где-то далеко лаяла собака.
Он был здесь и опять сбежал.
Вера вернулась в комнату, нашла на полу, рядом с рисунком, маленький комок бумаги. Развернула — та же квитанция из прачечной. Но теперь на обороте было написано карандашом:
«Не ищи. Я сам приду, когда смогу смотреть на себя. Д.»