Вихорево гнездо

Знаешь, в чем соль? Вы, грешные, в поисках искупления приносите проку, куда больше праведно живущих.

Поговаривают, бабки лютые коромыслом от злости гнуты, ежели кто дурен и намеревается заделаться оборотнем, то должён уйти в чащу лесную глухую, подальше от человеческих сел и духу. Найти там пень вековой, воткнуть в него нож медный, хранимый за пазухой к сердцу поближе. А следом обойти вокруг пня, вторя заговор:

На море, на океане, на острове Буяне,
На полой поляне светит месяц на осинов пень,
В зелен лес, в широкий дол.
Около пня ходит волк мохнатый,
На зубах у него весь скот рогатый
А в лес волк не заходит,
А в дол волк не забродит
Месяц, месяц, – золотые рожки!
Расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины,
Напусти страх на зверя, человека и гада
Чтобы они серого волка не брали,
Теплой шкуры с него не драли.
Слово мое крепко, крепче сна и силы богатырской.

Ежели опосля трижды перепрыгнуть через пень – волком серым вовек тебе на луну выть.

В чащу вошла девка горемычная, шкуру козью носить не сносить, проклятая. А вышел зверь неслыханный тому, у Кого Нет Имени служить повязанный.

↟ ↟ ↟

Солнце по-прежнему сидело в тучах, что сыч в дупле. Моросило. Эдак никакое белье не просохнет, хоть ты лопни! Но то отговорки для нерадивых хозяек. У миссис Гурни белье сохнет в любую погоду! Оно высохнет, даже, если весь Схен сгинет в пучине морской, ибо у миссис Гурни все всегда в порядке. И это закон.

Самым главным правилом жизни миссис Гурни являлось: «все должно быть, как у людей». А самым главным страхом: «что подумают люди?». И отнюдь не важно хорошее иль плохое это самое «все, как у людей». Муж, распоследний забулдыга и пьяница, поколачивает жену с детьми? Пусть! Ежели у всех так, то чего кривиться-то? Терпи. Осудили какого-то бедолагу всем селом без суда и следствия? И что? Чай народу виднее! Надобно тоже бросить камень. Покуда не бросили в тебя. Ишь, чего удумали, отбиваться от толпы! Завтра король повелит оставить свои дома и скот, да кинуться с высокой скалы, утопиться – раз надо, так надо. Ведь все, глядишь, пошли, как миленькие! Стыдно быть белой вороной, стыдно. И пусто, что едино живой и со своей головой на плечах. Жить и помирать положено порядочным людом. А порядочный люд делает, что велено. Порядочному люду не пристало думать своей головой. Это, вон, непорядочный люд вечно надумывает себе не весть чего, а после вытворяет беспредел! Не живется им, дуракам, как положено. А кем положено? Да, фейри его знает! Фейри, к слову, не знают. У них почивай свои порядки. И над людскими они потешаются в голосину.

Миссис Гурни осторожно выглянула на улицу, с подозрением осмотревшись, чист ли горизонт? Порядочному человеку скрывать нечего. Но есть и то, что порядочному человеку не надобно вытворять у всех на виду. Заодно и сад свой зорким взглядом окинула: нигде ли листвы с соседских деревьев не нападало? Нигде ли крот свежую кучку не вырыл? Все у миссис Гурни было чин по чину.

Женщина выкатилась из дома. Она была круглой на коротких ножках, верно пивной бочонок на низких козлах. Если человек тощий, стало быть, он мало есть. Раз он мало ест, стало быть, совесть у него нечиста, коль кусок в горло не лезет. Миссис Гурни, аж трещала в боках! А это о многом говорило.

Миссис Эвелина Гурни работала в мясной лавке, сколько себя помнит. Но односельчане знавали ее не едино мясником, но и самой добропорядочной жительницей Сент-Кони и пятикратной призершей цветочных корзинок, о чем она неустанно напоминала при всяком удобном случае. У миссис Гурни росли самые чудесные бегонии в горшках на окошках и висели самые чистые тюлевые занавески – загляденье!

Ходила женщина потешно, быстро-быстро перебирая своим чуточными ножками, ну чисто песчаный краб! Сегодня миссис Гурни особо поспешала, отчего ее круглое тело раскачивалось маятником. Добредя до края деревни, женщина поневоле встревожилась. За всю свою пятидесятилетнюю жизнь она ни разу не казала носу дальше Сент-Кони. Даже этакое гулянье, чуть ниже привычной улочки, было ей не по нутру. Миссис Гурни мнила, чай ты не купец какой, то на кой лад вообще покидать родные края? Чаво ты там не видел? Человек, где родился, там и сгодился. Нечего себе выдумывать.

Старый мост, через Козлиную реку, тоже не по нутру миссис Гурни. Приходить к нему, покуда на Пустошах Орлиного Озера творится бесовщина – дело худое. Вдобавок, после пропажи старины Рассета, тутошний фонарь продолжал гореть и по сей день. Огонь его не затухал ни днем, ни ночью. Не иначе, как фейри зловредные шалят, ух! Ни за что по доброй воле миссис Гурни сюда не сунулась, кабы не дело привычки. А привычкам она верна.

Заступила женщина на деревянные доски, облизала пересохшие губы и мотивчик спасительный, скрытый народец отпугивать должный, насвистывать айда! Идет себе, посвистывает и тут, оп, встала как вкопанная. Мерещится, верно кто-то чужой передразнивает ее. Постояла, послушала-послушала, да окромя ударов собственного сердца и плеска воды, ничего не слыхивала. «Чудится, небось», – решила миссис Гурни. Сделала пару шагов и вновь замерла: а может, и не чудится. Свистит кто-то, этак тихонько, будто прямо под ногами. Головой своей, что капустный кочан, повертела женщина – влево, вправо – никого. Повела зябко плечами, э нет, так дело не пойдет. Опустила миссис Гурни корзинку, кою несла, на мостки скрипучие, открыла крышку плетеную, выудила мешок холщовый. Вздохнула. Неприятно, а надо. Подошла к перилам. Перекинула, через них мешок. Едва выпустить поспела, как нечто с силой боднуло ее под зад! Плеск женщина уж не расслышала.

– Ай, ай, ай!

Завопила миссис Гурни. Перекатывается на спине, яко черепаха опрокинутая, а встать никак не могет. Не весть сколько бы лежала и дрыгалась, коль над самым ухом со страшащей ясностью не прозвучало сварливое:

– Вставай, хорош уж прибедняться, ка́лех.

Тут-то женщина вмиг подскочила! И, что есть духу, припустилась бежать, как можно дальше от места сего худого! У миссис Гурни имелось уйма талантов. Но углядеть в обратном мире фейри, ежели те того не желали – она не могла.

Баггейн стояла на мосту, смотря той вслед. Ишь, как драпанула! Да на таких-то коротеньких культяпках! Любо-дорого глядеть! Покончив с любованием, оборотень свесила морду с мостка. Внизу воровато замаячило морковное темечко, повернулось – конопатое лицо Людвига озарилось лучезарной улыбкой. Парень показательно поднял большой палец верх – успех. Юшка оскалилась и смачно плюнула. Увернулся. Жаль.

Фейри спустилась к реке. Из камышей ей на встречу выползли – гордые до нельзя – причины мнимой седины. Пыля любовно прижимала холщовый мешок к груди. МакНулли проворно сматывал простыню, насвистывая незатейливый мотивчик. Вид сей полоумной парочки вызывал у Юшки диковинную смесь раздражения, усталости, глухой злости, жалости, отголосков давно забытой нежности и отчаянного желания разорвать обоих на мелкие кусочки. Но она держалась. Травница присела на корточки и развязала горловину мешка. Баггейн деловито сунула внутрь морду. Жалобно попискивая, оборотня тотчас лизнули в нос. Юшка дернула ушами. Ей, хрен знает, сколько веков и вот, чем спрашивается, она занимается?

По-настоящему страшные вещи случаются не в темных чащах с голодными зверьми, а в маленьких домиках с тюлевыми занавесками. По-настоящему страшные вещи порой делают по-настоящему нестрашные люди. И самое страшное, что эти нестрашные люди отнюдь не считают, будто они творят страшные вещи. Для некоторых ужасы также привычны, что солнце, которое встает по утрам. И как с такими быть?

В закоулках Сент-Кони каждая собака и кошка знавала Пылину пружинистую походку. От девушки, что завсегда пахла хлебом и лавандовой водой, нельзя укрыться ни в подвальных щелях, ни в чердачных оконцах. Не спасали ни лай устрашающий, ни когти острые. Доброта травницы не ведала пощады. Оставалось смириться и принять. Сент-Кони населяли самые сытые и лощены дворняжки на всем Схене. Всех беспризорных тварей Пыля подкармливала, расчесывала, вытаскивала из ушей репей и посыпала порошком от блох. Как-то пару лет назад, особо лютой и голодной зимой, одного мальчонку задрала свора бродячих собак. Их потом неделю ходили, отстреливали по всем хуторам, а щенков и у домашних сук топили не глядя. Струхнули, что сказать. Бестолку Пыля, тогда обливалась горючими слезами да горестно заламывала руки. Поровну жалость ее съедала и за тех, и за этих. Середину чаяла сыскать, ту золотую. Где не пришлось бы человеку познать смерть жуткую от клыков терзающих, а зверю от пули в черепе ввинченной иль воды колодезной, разрывающие ледяными иглами нежные лепестки легких. Покуда голову ломала, пришла весна на редкость дружная, теплая, а с нею и спасительный ответ.

Из соседнего села коновал пожаловал. До начала летнего выгула скота на пастбище холощение бычков откормочных провести созвали. Ох, и чудной тот выискался! Шевелился, яко сонная муха, потирая свою козлиную бородку. А уж тоненький-претоненький какой был, ух! Похожий на иголку с ниткой. Куда там коня, ему бы ягненка завалить! И то силенок навряд ли хватит. Да выбирать не приходилось. Травница тоже подсуетилась. Сивуня креп ни по дням, а по часам. Так-то он смирной, но как вожжа под хвост ударит иль кровь кой-куда прильет, по каким кустам, потом прятаться, а? То-то. Пыли такие радости ни к чему. Покуда быка лишали «ненужного», чуть коновала не лишили жизни. Сивуня его едва не прибил. Случайно. Хвостом. Как махнул! Тот в полет и в отключке. Покамест девушка лекаря скотского в чувства приводила вопрос в ней животрепещущий зародился. А можно ли того и этого с тварью поменьше сотворить? Ну, скажем, собакой аль кошкой? Недобитый коновал пожал плечами, мол, промахнуться чай проще, чем у рогатой скотины, но чтоб нет? Вот тут-то и началась потеха на радость всей деревне! То Пыля носилась за животиной, то животина, праведно мстя, гоняла Пылю. Переловили, почитай, всех окрестных кобелей. С котами похуже было. Те на дерево, на крышу, но травница и туда добралась. Кого смогла из деревенских и хуторских уговорила на холощения и цепных кобелей. Не все, знамо дело, добро дали. Считали, дескать, жестоко это. У твари ведь потребность есть. Ну и как она без, а? Мужики, при этом оправдываясь, неловко поправляли килты. Ни дать, ни взять, воспринимали сие предложение, как покушения на собственное хозяйство! Девушка никогда не настаивала. Родно улыбалась, но хмурила брови. Жестоко? А расплодившаяся по недосмотру голодная собачья свора, разносящаяся хвори и кидающаяся на одиноких прохожих – не жестоко? А топить год за годом слепых кутят? Это ли милосердие? Не было ей ответа.

– Миссис Гурни тоже добро не дала. Знамо дело. Она все новое воспринимает в штыки. Боязно ей. Что люди скажут? Ох. А у них-то две собаки, как на зло, кобель и сука. Марта сторожевая. Злющая такая! Ну, дом сторожить самое то. А Лир – пастуший пес. Мистер Гурни – пастух. Все лето проводит в горах на пастбищах. Мнится мне, от жены подальше. У миссис Гурни, знаешь, какой характер тяжелый? Бррр! Они мне все твердили, мол эдакие «непотребства», чего доброго, могут попортить Лиру пастуший инстинкт! Интересно как? Что он там с этими овцами вытворяет? Я думала, пастушья собака их сторожит и загоняет в стадо, а не... Кхм. В общем, от Марты с Лиром каждый год помет. А миссис Гурни, по старой доброй памяти, концы в воду, – Пыля замолчала. Они почти прошли деревню насквозь. Людвиг всю дорогу курил трубку и непривычно помалкивал. Тонкие солнечные нити проглядывали, сквозь тучевое решето. На деревенской площади устроили выходное торжище. Тесно, не протолкнуться, приходилось протискиваться, меж лавок и лотков купецких. Девушка поднимала высоко над головой корзину с кутятами, боясь, чтоб ту ненароком не придавило в толпе. Много на том торжище всего на радость и продажу было. Тут тебе и гилли отличной выработки (хоть сразу покупай и в пляс иди!), полотна с сукном отменные, шкуры дубленные. Тут и снеди разной в избытке: меда душистого, пряностей заморских, вина в бочонках. Но не до них честной компании было. Когда шум торжища за спиной стих, травница с горечью призналась: – Знаешь, я очень стараюсь, но не всегда понимаю людей.

МакНулли задумчиво прикусил загубник трубки. Клубы дыма взмывали вверх, вились над макушкой, облекая ее сродни странному туману. Горький дым, впитывался в волосы и одежду. Горький вкус сводил язык и горло. Даже кончики пальцев и те горчили. Людвиг не курил фруктово-табачных смесей и не вдыхал сладостный аромат. Ему мнилось, ежели ты саморазрушаешься, то странно получать от сего действа удовольствие. Разрушение должно нести привкус горечи. И сожаления.

– Юшка мне как-то сказала, что понимать людей не обязательно. Вполне достаточно их принимать. Или не принимать. На твое усмотрение. Хм, она что-то говорила и про тараканов, но вроде суть я уловил.

– Ни хрена ты, благерд, не уловил, – фыркнула баггейн, вынырнув откуда-то сбоку. Выглядела та нервозно: уши прижаты к голове, шерсть топорщится, ноздри напряженно втягивают воздух. Оборотень искоса посматривала на мелькающих то тут, то там случайных прохожих, силясь свыкнуться с ощущением чужого присутствия рядом с собой. От людей Юшке всегда делалось мутно. – Та гала обычная бабища с загонами. Толстая, как слой навоза, а толку вдвое меньше. Нечего тут силиться понять.

– Юша, ну нельзя же так о людях! – неожиданно вступилась за твердолобую сельчанку Пыля. – Я уверена, миссис Гурни вовсе недурной человек. Просто недалекий. И она очень много хорошего делает во благо деревни!

– Она делает не во благо деревни, а во благо себя любимой, – цинично парировала фейри. – Как и все люди. Всегда. Однако, ничего не имею против здорового себялюбия. Оно, по крайней мере, честное.

– Ну знаешь...

– Ааа, в жопу! Ничего не знаю и знать не хочу! Я вижу в людях только плохое. Точка. Да и не верю я тому, кто без демонов. А ты, конопатый, даже не смей!

– Но я же еще ничего не сказал!

– Но явно собирался! – Юшка протиснулась, меж Людвигом с Пылей, исхитрившийся пакостно растолкать обоих, что те едва удержались на ногах. – Приперлись. Пора кончать с вашей благодетельностью, покуда вы, выпоротки, еще че доброго не удумали. И меня не втянули.

________________________________

↟ В тексте используется заговор из книги Сабина Бэринг-Гулда «Книга оборотней».

↟ Калех (Cailleach) – ведьма, старая кляча, старая карга.

↟ Холощение – или кастрация, удаление репродуктивных органов животных.

↟ Гилли – мягкие кожаные кеды-мокасины для танцоров.
 
↟ Загубник – это окончание мундштука трубки, которое держат между зубами и губами.