Вихорево гнездо

По крошкам, по крошкам. Все собиралось по крошкам. По глиняным черепкам кувшина, что случайно уронила кошка. В ту весну, когда казалось все еще можно. Не воротить былое. Не воротить память минувших лет и зим. Да и надо? Она уже не помнит ни имен, ни лиц. Лица стерлись, словно фрески со стен заброшенного храма. Поди, пойми на чем по сей день держатся его развалины: на корнях, проросших деревьев или святости духа?

Честна́я компания остановилась напротив самого крайнего обшарпанного, но вполне себе добротного домишки, почти целиком заросшего ползучим плющом, что чаялось, верно то и не дом вовсе, а здоровенный куст. На крыше, грозно поскрипывая ржавыми болтами, вертелся флигель с химерой. Бойко разбавлял он стройные ряды деревенских петушков, добавляя повода для пересудов. Но хозяйке сего жилища на то было глубоко плевать.

Пыля побарабанила в дверь. Куски потресканной масляной краски, цвета переспелой сливы, яичной скорлупкой осыпались к ногам. На стук отозвались яростным лаем, мяуканьем и даже кряканьем. Людвиг усомнился, не в амбар ли они ненароком наведались? Не успела дверь распахнуться, как травница с фейри диво слажено отскочили в разные стороны, а заставшего врасплох МакНулли торовато окатили из бадьи смердящей чесноком водой с картофельными очистками.

— Изыди, нечисть! Кому сказано было, деспоты, мои гуси пасутся, где им нать!!! — Замершая в дверном проеме каменным изваянием женская фигура воинственно посверкивала глазами. В руках та грозно сжимала пустое ведро. Того и гляди, вот-вот, пустит его в бой! Не зря народная мудрость гласит, что сия встреча не к добру. — О! Ты кто таков будешь? — с раздраженным удивлением вопросила женщина, наконец рассмотрев гостя на пороге.

— День. Добрый, — обалдело выдавил молодец, выливая из затухшей трубки воду. — Я, так, за компанию...

— Здравствуйте, миссис Бэрэбэл! — рыбкой вынырнула из укрытия Пыля, звонко поздоровавшись. Повинно улыбнувшись, она сняла у приятеля с уха стружку кожуры и торопливо его представила: — А это Людвиг МакНулли, он со мной. Мы к вам в гости!

— Так чаво сразу не сказали! — всплеснула руками миссис Бэрэбэл. — Я решила уж опять ироды эти бесовские, тьфу, соседи родные пожаловали. Все им не так и не эдак, окаянным.

— Что-то случилось? — участливо осведомилась девушка.

— Всегда что-то случается, — отмахнулась женщина, а опосля обратилась к Людвигу: — За «помыв» не серчай, уж парень. Не со зла я. Зато, чай никакая зараза к тебе не прицепится! Ни хворая, ни нечистая! — «Нечистая зараза» в морде оборотня пакостно оскалилась. — Ну, проходите, чего встали? Негоже гостям дорогим на улице торчать.

Друзья, сбив с брог налипшую грязь, прошли внутрь. Юшка не ворохнулась. Ровнехонько над дверью покачивалась ржавеющая подкова с погнутыми гвоздями. Память о злоключениях с Охотником заныла, ровно ссадины на сбитых коленках.

Скрытый народец принадлежал иному миру — обратному. В том мире они неуязвимы для простого смертного. Чтоб человеку заиметь над фейри власть или причинить вред нужно вынудить тех преступить «границу». Для того надобно, либо наложить прямой порядок на фейри, либо самому соделать нечто в обратном порядке. А самый посильный способ — перекинуть через голову фейри стальной предмет. Иль же попросту вынудить под ним пройти. Скрытый народец с железом и сталью не шибко дружен. Но отнюдь далеко не так, как мнится людям. Людвиг однажды у Юшки справился, припоминая почивший ножик, кой едва не всадили ему под ребро:

— А фейри разве не вредит железо?

— Угу, вредит. Ровно, как и «человекам».

— То есть?

— А что? Скажешь, пуля в лоб, вилка в глаз иль кинжал в печень для вас подстать щекотке? Айда, проверим! Чур, ты, малой, первый!

Проверять не стали. Уверовали на словах. Смерть от жалкого металла для всех едина, а вот что «переходник» тот хороший... Про то знавали немногие. И хорошо, что так.

Баггейн гадливо сплюнула, а затем перемахнула заборчик и посеменила в обход дома. Для незваных гостей всегда найдется черный ход.

Миссис Бэрэбэл славилась на весь Сент-Кони двумя вещами: оладьями из картошки и тем, что в свои шестьдесят лет слыла крайне взбалмошной особой. И сие, положа руку на сердце, мягко сказано. Недаром прозвали ее Бэрэбэл. То, ведь и не имя вовсе — прозвище. С именем оно как? Именем награждают родители родные, покуда знать не знают, что из их кровиночки вырастет. Тут-то и промаху дать можно! А уж прозвищем сами люди да жизнь, прожитая, величают, когда ясно кто таков и чего стоишь. Вот и пришлось прозвище женщине впору, точно по мерке сшитое. Хошь, не хошь — не снимешь.

Миссис Бэрэбэл была высокая да сбитая женщина с волосом вороным, сединой побеленным, что наскоро заплетен косой тугой вокруг головы, дюже толковой. Красы в ней, признать, что в цапле облезлой. Зато взгляд темных глаз лисий: хитрый прехитрый, да сердце чуткое ко всякой чужой беде. Руки у нее мозолистые и сухие, как язык у бездонной кошки. Ладила она этими руками корзины плетеные с двумя ручками, туески ягодные из крепких ивовых прутьев, да коши из корней сосновых. На торжища в соседнее крупное село корзины миссис Бэрэбэл свозила. Ой, хорошо они раскупались! А как-то вовсе исхитрилась она коши смастерить, в коих воду таскать можно, ну право подстать ведру! Да токмо легче они в разы. И делов-то, смолой поверх готовый кош обмазать, чтоб вода не вытекала, и готово! Охотно люди те коши покупали, не скупились.

Жительствовала женщина одна. Лет, эдак, десять назад, а то и больше, как овдовела. Деревенские говорят, мол, после смерти супруга вожжа-то ей под хвост и вдарила. С горя-то, небось, тронулась. Но вдовье горе, что та мозоль — болит сильно, да скоро проходит. Миссис Бэрэбэл, по секрету, созналась Пыле, дескать, лишь овдовев заделалась она счастливой. Жилось с мужем, не соврать, чтоб дурно, но пресно. Верно хлеб пустой без масла ешь. Не голодно, а удовольствия никакого. Совместный быт сер да скучен. Но, вроде как, в браке веселиться и не престало. Брак ж подстать иной работе. И свезло, коль любимой. А у большинства, почитай, как складывается? Стерпится, а там не слюбиться, так хоть в привычку взрастет, монету принесет, кров даст — и на том спасибо! На большее льстится желторотая молодежь. Потом «оперится» и поймет, что к чему. Да поздно будет. Дров, наломанных, обратно не собрать. Жизнь — она не сахарная свёкла, а скорей ядреный хрен. И мало кому по силам его перетереть. Быстрее он тебя. Но миссис Бэрэбэл и не такое терла! Едва благоверного землице сырой предали, как сменила женщина тартан мужа сызнова на девичий и понесла ее нелегкая! Продала скот, а заместо оного гусей развела. Ух, и злющие оказались твари! Жутче всякого цепного пса. Всем в деревне, лиходеи шипящие, пороху нюхнуть дали! Ни у кого ног не щипленных не осталось. Засадила весь сад кошачьей мятой — котам на радость, соседям на особо бессонные весенние ночи. Увешала деревья домодельными плетенными скворечниками. Птицы первой шугались их, а потом ничего, привыкли. Принялась подбирать и выхаживать беспризорную животину. А тартыг заядлых отвадила от бутылки. Да поди, как! Не проповедями воздух сотрясала, а делом правым. Бросала вызов, кто кого перепьет. Обыграла всех подчистую. Долго потом проигравшие выпивохи на воду огненную глядеть не могли. Некоторые и вовсе пить насовсем бросили, поминая таков позор!

Не передашь словами, как все это миссис Гурни гневило! И немудрено! По ее вразумлению соседка вела себя больно неподобающе порядочной вдове. Душенька, что подумают люди?! Но миссис Бэрэбэл слеплена из теста иного. Чихать она хотела на то, что подумают люди! Они ей родные, что ли? Женщины едино важно было собственное мнение и житье по совести с собой. Миссис Гурни много лает, но не кусает. А миссис Бэрэбэл, стоя на своем, и цапнуть может! Было дело, основала вдова в деревне клуб «Любителей ловли сомов», и пусто, что ни в Козлиной реке, ни Жабьем Хвосте оные отродясь не водились. Про то, горе сомятники, прознали далеко не сразу. Не считая самой женщины, в клубе состояло всего два члена: Пыля (та входила во все деревенские клубы) и старик Комнол. Последний на сих собраниях попросту отсыпался. Ходили на лодке летом по рекам, да окромя окуней, карпов, пары щурят, ершей и плотвичек ничего не словили. Зато какие окуни были! Большие, жирные! Травница неделями рыбными пирогами промышляла. Юшка видеть те уж не могла! Орала, что заместо шерсти вот-вот чешуей покроется! Задорно было. И все ничего, но вызнала миссис Гурни. Тотчас хай подняла: ежели, ни единого захудалого сома поймать не можете, то треба клуб распустить. Нечего время у прочих культурных людей отнимать! В Сент-Кони имелось несколько клубов. Встречи у всех проводились по разным дням недели, но неизменно в самодеятельном театре. И всем всего хватало, но миссис Гурни только дай повод прикрыть «Любителей ловли сомов». Не могла она никак в толк взять, что вдова клуб открыла, да не «кройки и шиться» какой-нить, а рыбной ловли! Где это видано! Но миссис Бэрэбэл голыми руками не возьмешь! Она всех лис перехитрит и волка до слез доведет. Выкупила женщина тишком сома у рыбаков из другой деревни, в речном иле тушку повазюкала, веслом, для вида, по башке треснула (да токмо околел!) и на показ к ногам соседки кинула: на, смотри, что выловили! Миссис Гурни дулась-дулась, пыхтела самоваром, а крыть нечем. Из того сома чучело памятное смастерили и повесели на стенку в театре: себе на радость, врагам на зло. По сей день висит. А когда собрания клуба миссис Гурни там проходят, то она чучело это тряпочкой занавешивает. Смотреть со спокойной душой, ну никак не может! Но душок от сома, знаменующий победу миссис Бэрэбэл, завесить было нечем. Подобно ратному духу женщины — тот был неистребим!

— В минувшие годы, когда торговать было принято едино летом, в наши глухие места, бывало, поводыри с ручными медведями захаживали. Бродили, там, по торжищам и ярмаркам. Топтыгин, на потеху народу, и на задних лапах танцевал, и много чего еще выделывал. А поводырь, знай свое, монетку в шапку собирай, — держала слово миссис Бэрэбэл, покамест кутят слепых из пипеток выкармливали, животы им теплой тряпкой утирали и кошке домашней под бок греться складывали. — И было дело, напросился поводырь на ночлег. Никто ж его, горемыку, со зверьем этаким к себе под крышу не пускает — страшатся. А мне чего страшиться? Ай! Погода в ту ночь препаршивая стояла. Собаку не выгонишь, куда уж человека с медведем! Косолапого мы, значит, разместили в сарае, где у меня утварь хозяйская всяческая хранится, а сами-то в доме на боковую легли. А под утро загузастка эта, будь она неладна, заявилась. Голосила, якобы я у нее то ли вилы, то ли грабли, не упомню уже чего, одолжила, а возвратить не возвратила. Небылица! Да я у этой старой калех и кружку воды не возьму! Помру от жажды, а не приму! Она же ядом, небось, туда наплюет, змеюка эдакая. А нос свой везде сует, цело уличить меня пытается в «непотребствах». Ха, можно подумать, будто я сама с тем не справляюсь! Да токмо мне таить нечего. Плюнула на нее, боги с тобой, иди, ищи-свищи в сарае сама чаво тебе там надобно. А про медведя-то я и запамятовала! Тут-то они и встретились морда к морде! Как она орала! Шум-гам подняли, вся деревня на уши встала! А после Эвелине пару дней икалось со страху! — Женщина ухватилась за бока, так она хохотала-потешалась. — Ох, вовек не забыть сию потеху! Ну, само собой, во всем виновата я сыскалась! Без малого, покушение на ее паршивую жизнь замыслила! В злокозненный сговор с медведем вступила, угу. Как же! Эх, а все-таки жаль медведь ее тогда не заел. Меньше мороки нам ныне было бы.

— Миссис Бэрэбэл! Это жестоко! — тут же подхватила добросердечная Пыля. — Миссис Гурни, конечно, далеко не горшочек с золотом, но быть задранным медведем — уж слишком.

— Да-да, ты права. Медведя жалко. Такой-то дрянью и травануться, ровен час, недолго!

— Ну, миссис Бэрэбэл...

— Ай! Жалеть нужно тех, кто пожалеет тебя. Вот. Знаешь, что она о тебе-то за спиной поговаривает? Вижу, знаешь. Так чего ты за нее вступаешься, как за родную? — спросила вдова угрюмо.

Не нашлась девушка, что сразу на то ответить. Отчего она раз за разом выгораживает того, кто ей самой доставил немало бед? Быть может, миссис Гурни невольно напоминала ей мать? Со всем ее отчаянным беспокойством и неуверенностью, притаившимися за безупречно накрахмаленным фартуком. Та тоже вечно стремилось жить правильно и быть, как все. Даже, если то означало не быть собой вовсе. Мать без конца строила вокруг себя воздушные замки, пряча правду, как заначку на черный день, под скрипящими половицами. Травница по сей день хорошо помнила затаившийся в тревожно блестящих материнских глазах страх и то, как у нее подрагивали пальцы, когда она расплавляла складки на платье у дочери. Складочка за складочкой. Складочка за складочкой. Как бы она хотела загладить всё. Но жизнь так легко не изгладишь.

— Нехорошо то, вот и все, — глухо проронила Пыля.

Несколько секунд миссис Бэрэбэл глядела на нее тяжелым взглядом, пока устало не вздохнула:

— Не все нехорошее — плохое.

— Как так? — оживился Людвиг, отвлекаясь от щенка, что заместо пипетки обсасывал ему палец.

— А вот так! Не доросли еще, чтоб понимать. — Женщина с кряхтением поднялась с колен, потирая ноющую поясницу. — И ты это, осторожней, того и гляди, еще без одного останешься.

— Дык, у них зубов-то пока нет! Да и привыкать что ли? — бесшабашно улыбнувшись, пожал молодец плечами.

— Тебе, похоже, нет. Ну, закончили с молокососами хвостатыми? Полно! Дальше я и сама сдюжу. Пусть отсыпаются. Им сейчас одно: есть, спать, да жопки утирать. А подрастут — свезу на торжище. Пристрою по рукам. В довесок к кошам — выгодная сделка, ха! А вы-то, небось, сами жрать хотите? Ну-ка быстро за стол!

Спорить с вдовой — себе дороже. Оторвавшись от щенков, друзья утерли руки и послушно расселись по местам. Миссис Бэрэбэл торопливо, словно кашу гусям, покидала на исцарапанный стол съестное. К гостям она не шибко привыкшая, потому из снеди на скорую руку сыскалось с десяток картофельных оладий, миска творога, жбан густой жирной сметаны, парочка толстых ломтей хлеба, головка лука и кувшин крепкого, на меду с орехами, кваса.

— Ну-с, кушайте! Чем богаты, да. О, еще греча для скотины наварена, нать? Ну, не хотите, как хотите! Я, собственно говоря, стряпать-то не большая любительница. И хорошо, что днесь не для кого. Такое счастье! Мне, вон, достаточно оладий напечь, в сметанке извалять, лучком иль чесночком от недуга и глистов закусить — красота! Скотина у меня, благо, тоже не прихотливая. Жрет, что дают. Побаловать вас особыми изысками не могу, не обессудьте.

— Все очень вкусно, миссис Бэрэбэл! Не беспокойтесь, — заверила травница, воюя со сметаной, которая не желала слезать с ложки. Когда желтоватый комок наконец сполз на оладью Пыля, по старой памяти, высунула ложку в раскрытое окно. Сивуня участвовал во всех домашних трапезах и слыл первый по «мытью» посуды. Бык вылизывал тарелки до того чисто, что те аж скрипели и мыть их после вовсе не хотелось. Но девушка позабыла, где она пребывает и заместо бычьей морды грязная глиняная ложка уперлась в нос баггейну. Фыркнула Юшка, распахнула, дюже пасть зубастую и с хрустом смачным хряпнула ложку пополам!

— Ай!

— Чаво визжишь?

— Ложку разбила... Нечаянно. Извините, миссис Бэрэбэл!

— Ложку? А! Да, выкинь ты ее! — рассеяно отозвалась женщина. — Тоже мне горе.

Мигом цапнула фейри оставшийся черенок, едва пальцы Пыли не прихватив. Отдернула в испуге травница руку, лицо сердитое баггейну состроила и начала на стуле раскачиваться, поскрипывая старательно. Не зрела оборотня вдова, но стоящий хруст не услышит, разве что глухой.

Однако миссис Бэрэбэл куда больше заботили собственные мысли:

— Слыхали чаво случилось? Давеча пропал Грахем Макензи. Хуторской который. С неделю про него никто не слыхивал. А вчера, нате, объявился! Живой, но дурной! Его тык-пык: где пропадал, собака? А он лыка не вяжет! Глаза шальные, в сторону ведет. Даже имени своего вспомнить не могет!

— До беспамятства упился? — предложил Людвиг, украдкой миску пустую пододвинув к оконцу. Не поспела Пыля спохватиться, как сцапала Юшка миску, новым хрустом тотчас разразившись. На неодобрительное пыхтение травницы МакНулли виновато пожал плечами — не мог он отказать себе в эдакой забаве. — Раз такое дело, ясно где пропадал — в запое.

— Угу, так все и порешили, — кивнула вдова, на удачу, не примечая, что гости уминают еду вкупе с посудой. — Токмо я иного мнения. Уж несколько людей пропащих, возвращалось в забытьи. А куда чаще и вовсе не возвращалось. Нечистое тут дело.

— Фейри?

Юшка мученически закатила глаза. Кто о чем, а вшивый все про баню!

— Да какие у нас в деревне фейри, парень! Окстись! — отмахнулась миссис Бэрэбэл. — Вы Эвелину-то видали? Во, то-то! От нее и чума на другой конец острова сбежит без оглядки! Тьфу, не выдержит соседства! Не-а, в Сент-Кони из скрытого народца, разве что брауни у кого проживают. У меня те, к слову, есть! По ночам, бывает, когда расходишься спать, они весь дом переворачивают вверх дном, охальники! Сахар, там, с соль местами путают, перец в еду подсыпают, опрокидывают стулья со столами, выгребают угли из камина — в общем, пакостят, как могут. Но порой и дело доброе тоже оказывают, коль в хорошем расположении духа. М-да, но всегда с ленцой. Будто большое одолжение делают, как мой покойный супруг дрова колол, ей-ей! Скажем, у меня во все времена лишняя монетка водилась всегда. А на ту монетку я себе, что хотела, то и покупала у коробейника. И откуда она у меня бралась? А оттуда: я всякий вечер, пред тем, как ко сну отойти, за печью блюдце с молоком ставлю. Наутро блюдце пустое, а не дне его монетка блестит, так-то. Ну, а ежели ты молодцов наших поспрошаешь, то те горячо заверят — у нас, почитай, каждая третья девка хульдра!

— В Сент-Кони живут хульдры?! — Людвиг в мгновение ока достал свой бестиарий, вынудил из-за уха карандаш и преданно уставился на женщину. — А извольте поподробнее?

— А я, погляжу, чудной ты малый. Обычные девки, значит, не катят? Тебе с изюминкой подавай? А то и полным сбором сухофруктов? — Молодец тут же вспыхнул, покраснев аж до корней морковных волос. Юшка кашлем зашлась от хохота сдавленного. Пыля едва не навернулась со стула. Упившись чужим смятением, миссис Бэрэбэл смилостивилась и продолжила: — За подробностями это тебе к тем молодцам надобно топать. Они-то тебя спорно о верном способе распознать хульдру от простой девицы просветят! Ну ладно, чтоб ты броги не стаптывал сама тебе все расскажу. Ну-ка, наклонись. Ага, так, слушаешь? Слушай: коль девка не дала, выходит, хульдра!

Сошлись брови МакНулли не переносице конопатой. Всю жизнь слыл молодец рабом чего-либо. Будь то стремления, страхи, идеи, кошмары и ошибки. Но не был он никогда рабом дел сердечных или утех плотских. Покидая дом отчий, был Людвиг совсем еще мальчишкой. Единственной женщиной, как и братьям, для него слыла матушка. А трепет внутри мог вызвать, разве что, выброшенный прибоем труп. Тогда сорванцы выстраивались в очередь, с тем чтоб тыкнуть в него палкой.

Скоро отправился Людвиг на учебу, где яростно грыз гранит науки, среди прочих самонадеянных глупцов, и уповал на лучшее. Некогда молодцу было грезить о сладости чужой плоти. Некогда ему было воображать, что за таинства происходят в ночи под общим одеялом. Да и коль быть до конца откровенным, нисколько сие МакНулли и не волновало. Больше двадцати годков молодцу минуло, давно он дорос до отцовских рубах, а на уме были лишь тролли да великаны, брегди да банши. По силам было Людвигу дотошно описать и того пуще нарисовать брачные ритуалы эттинов, но девицы златокудрые с лицом нежным, аки цветущая слива, ежели и пробуждали что-либо, то уважение глубокое ко всему роду женскому. Умение породить новую жизнь виделась молодцу сравни божественному дару. Мытарства же к сим ведущие Людвигу чаялись должными и неизбежными, но едва ли манящими.

— Не вполне вас понимаю...

— Ага, дело ясное. Ты у нас, вдобавок, зелен. Несладко тебе, парень, будет, м-да. Впрочем, каждому своя доля. Вон, подруга наша и то смекнула. Что, милая, тоже успела отличиться?

— Я на танцы больше ни в жизнь не пойду — неразборчиво буркнула травница, поспешно отхлебывая квас.

— Окаёмы, — покачала головой женщина. — Не горюй! А ты на ус мотай! Чем хульдры славятся?

— Хвостом, — быстро отозвался Людвиг, почесав нос, почто тот вновь измарался карандашом. — Не отличим лик хульдры от лика девы прекрасной, но сзади у хульдры есть хвост, коей она сокрыть силиться под одежей своей. Повстречать хульдру можно в горах иль дремучих лесах, где пасет она свое стадо коров. Но слыхивал я, хульдры нередко приходят в людские села.

— Во! Дело говоришь! Тянется хульдра к людям за тем, что тебя не манит. Замуж за людского мужа выскочить стремиться. Ну, иль хотя бы родить от него ребенка. Тута хвост у нее, бац, отвалиться и станет она жить поживать, среди людей в мире прямом. Ну, а чаво ей в своем мире радостно не живется сего я не ведаю. Сам разузнай. Мне вот замужем не шибко-то понравилось. Не советую. И с детьми сплошная морока, ай! Однако прижилось поверье, мод в поисках суженного бывало приходят хульдры на танцы: вволю поплясать, женишка присмотреть. А на танцах-то парни всегда девицу какую видную охмурить рады: так-сяк, а потом давай, душа родная, на сеновал. А коль душа родная на сеновал пойти наотрез, как пить дать, хульдра! Хвост казать боится. Во оно как!

— Весьма занимательный способ, — деланно нахмурился МакНулли, в следующую секунду уже откровенно ухмыляясь: — И много у вас этаких хульдр на душу населения?

— Ха, скажешь тоже! Вон, одна сидит напротив тебя!

Настал черед Пыли заалеть маковым цветом. Миссис Бэрэбэл понимающе похлопала ту по плечу.

— Ну-ну, будет тебе. Ты у нас, без малого, первая красавица на деревне! А всем отворот поворот дала. Вот друшире и беснуются, придумывая небылицы, мол ни они не гоже, а ты с гнильцой. Плюнь и разотри! Не стоит оно того. — Девушка благодарно улыбнулась, украдкой утерев глаза, что смятенно заблестели. Вдова цапнула со стола луковицу, смачно откусила и продолжила: — Возвращаясь к нашим баранам. Нет, мистер. Фейри Пустошей, разумеется, рады каверзу какую-либо людям подстроить, дай повод! Пьяного по болотам поводить, да искупать в грязи, белье у баб-сплетниц в омут утащить, но что-то прям люто пакостное... Нет такого. Иль не наше оно. Пришлое. Да и не во всем грешен народец скрытый. Так уж повелось: где беда какая, тотчас фейри костерят. Удобно их чихвостить, э? А ведь, почитай, живут на земле твари и пострашней. И повинны они во многом.

— Кто, миссис Бэрэбэл?

— Люди. Всегда во всем виноваты люди.

Повисла тишина. Для всех окромя Юшки. Чутким звериным ухом слышала она, как в лесной чаще, где птица не пролетит, зверь не продерется, только фейри тропку сыщет, завывал ветер, запутавший в колючих терновых ветвях. Сызнова гнал он грозовые тучи на Пустоши Орлиного Озера. Глядишь, ночью опять разродится дождем проливным. Под стрехой воробьи встревоженно зашуршали, а на завалинках соседнего дома песни веселые раздались, что звучали каждый вечер после рабочего дня. В пабе кто-то разбил кружку, разлетелись черепки по грязному полу, подмети, да не склей. Скрипнули несмазанные колеса повозки.

Выпрямилась баггейн в человечьей личине, вышла на дорожку, судьбу свою горемычную лицом к лицу встречать. А куда, спрашивается, деваться?

↟ ↟ ↟ 

Бэрэбэл — переводится, как «иностранная», «странная».

Тартыга — пьяница.

Загузастка — круглая, толстая женщина с большой попой.

Брауни — домовой фейри.

Брегди — злобный морской фейри, утаскивающий лодки под воду, обхватывая их своими огромными плавниками.

Эттины — двухголовый великан.

Окаём — отморозок.