Вихорево гнездо

Ох, не поминай чертей! Черти чутко спят.

На сеновале парко. В воздухе стоит запах свежего сена, древесной стружки и пота. Колет солома оголенный бедра. Обжигает шею хмельное дыхание. Блестит в лунном свете влажная дорожка от жарких поцелуев. По спине бегут мурашки. Пятки пылают огнем после танцев до упаду. Случайные взгляды, смешки, слово за слово, а следом, сжимая в своей руке чужую шершавую ладонь, гогоча на всю деревню и будя задремавших в будках псов, бегом-бегом, покуда хватает воздуха в сжатом корсетом груди. Обниматься, будто в первый и последний раз. Трясущимися руками стянуть ненужную одежду, запутавшись в рукавах. Парень ласкает ее неумело, но со всем старанием влюбленного дурня. Эта ночь должна наполнить новым смыслом страшную ложь. Все идет по плану. Все идет по кругу. Вновь и вновь. Как же глупо. Как же тошно. Она отталкивает его от себя. Натягивает на бегу платье. Не слышит доносящихся в спину недоуменных криков. У нее пылают щеки. У нее текут слезы. Какая она дура!

Луна высоко на небе висит, заливает землю потоками серебряного света, да такого яркого, что и ослепнуть недолго будет. Все вокруг разглядишь! Да главного-то не приметишь. Главного никогда глазами не увидеть. Глаза тебя обмануть только рады. Но и глупцы едино сердцу верят. А сердцу подавай броситься на весы — эка радость! Да кому ты, одинокое, выдернутое из некогда живой и дышащей груди, нужно? Ни каши, ни щей из тебя не сваришь. Коль человек разбитый, какой с него прок? Девушка — сломанная, она никогда не будет целой. Так какая теперь разница? Она просто не любит смотреть на чужие страдания. Свои она, впрочем, тоже не сносит.

На старой мельнице не спят — поджидают. Борозда хмурной морщинки пролегла меж бровей. Босая пятка беспокойно стучит по полу, отбивая секунды. Глаза, подстать цвету слепящего лунного света, пытливо всматриваются в припозднившуюся гостью, верно силятся что-то в ней разглядеть. Что-то, чего ранее не зрели. Но не видят.

— Что, не уж-то промахнулся в потемках?

Наместо ответа сбивчивое качанье головой.

— Ааа! Добро. Ну хоть раз ты башкой подумала! — Баггейн вздыхает и встает со скамьи. — Чай, гузыня, выпьешь, иль всухую пойдешь в подушку рыдать?

Пыля утирает слезы. Пыля улыбается. Она готова поклясться, в вздохе том звучало неподдельное облегчение.

↟ ↟ ↟

Багряные всполохи уходящего за горизонт солнца прорезали сумеречное осеннее небо. Не спокойно делалось на душе от сего зияющего открытой раной багрянца. Юшка ненавидела сей вид. Признаться, она мало что в жизни любила. Как, впрочем, и саму жизнь. Но вот это она ненавидела особенно.

— Мохрех, опять?

Посреди дороги — потерпевшей кораблекрушение шхуной — стояла парусная повозка. Знавала она лучшие времена: гнилые доски невдолге развалятся в труху, а испещренный дырами парус, куда больше походил на паутину. Оставалось давать диву, как тот умудрялся ловить попутные ветра, да катить повозку по тверди земной аки по морю синему.

Возничий — высокий седовласый человек, облаченный в смоляной плащ и широкополую шляпу, что мешала рассмотреть его лицо, скрывшееся в густой тени, вздел руку в приветственном жесте:

— Подвезти, красавица?

— Вперед ногами? — зло уточнила фейри, скрестив на груди руки. — Перебьюсь.

Мужчина покачал головой:

— Эх, не бережете вы себя, матушка. Не бережете. Вы там подготовьтесь маленько, что ли.

— Всегда готова! Духовная под пятой половицей от окна.

Возничий рассмеялся скрипучим, царапающим смехом, подстать несмазанным колесам повозки.

— Люблю я ваши шуточки, матушка! Ну, кто ж еще со мной шутить изволит!

— Угу, у народа-то, поди, в миг такой не шибко трунить вытанцовывается.

— А зря. — Мужчина провел костлявыми пальцами по острию косы. Странная та была коса, режущая кромка у нее не с той стороны. Поди такой покоси! — Когда шутишь над страшными вещами, они перестают казаться такими уж страшными. Ты смеешься и будто имеешь над ними власть. Мне будет не хватать ваших шуток, матушка.

— С какой такой радости?

— Скоро конец года.

— Ааа, ну да.

Зябко переступила Юшка с ноги на ногу, тропку муравьиную перешагивая. Суетился маленький народец, к зиме готовился — запасы подновлял, летние ходы запечатывал. А в глухой чащобе Гнилого леса медведь берлогу себе насмотрел, пока жирок топтыга нагуливает, а как первый снег земли коснется — на боковую заляжет. Утки-гуси улетели в края заморские. Синицы из дубрав на села людские посматривают — не начали в кормушки чего съестного подсыпать? Шмат сала не повесили? Недале, как парочка лосей рогами постучаться успели, померились силушкой, что равной оказалась, да и разошлись с миром. Сами толком не вразумив с чего вдруг на них нашло? Тихо на Пустошах сделалось. И лишь багрянец подступает с небес. Скоро смеркаться начнет.

— И каков у меня срок?

— К тому времени листья горечавок, морозом побитые, на землю опадут. Но вы поспеете.

Оборотень напряженно взмахнула хвостом:

— Хрена ли поспею?

— А помните, матушка, — подал голос возничий, пропуская мимо ушей вопрос, — лет, эдак, сорок тому назад беда окаянная приключилась: овец всех деревенских вырезали. Выгнали их как-то утречком на пастбища пастись, а вечером чухнулись и нате, прирезал скотину кто-то невесть как, невесть с чего, да кру́гом у камней уложил. Был там пастушок один, да ни видывал, ни слыхивал он ничего. Ох, жестоко мужики того пастушка вожжами драли, уму-разуму учили! Чуть бедный дух не испустил. Люди в ту пору тоже повадились пропадать. Не сыскивали их ни живыми, ни мертвыми. А у брошенного замка на Осиновом Холме, близ Церковного хутора, костры в ту пору по ночам горели, так-то.

— И? Мне что за горе? Не суюсь я в дела людские, — фейри высокомерно вздернула подбородок. — Своего дерьма хватает с избытком. Могу кому отсыпать. Чужое же грести — много чести.

— Колеса телеги, матушка. Они крутятся, крутятся и крутятся. И все мы повязаны друг с другом. Хошь не хошь. Все у Него вплетены. Все.

Не успела оборотень слово ответное молвить, как шум-гам со стороны реки поднялся: бабы дурниной вопят, мужики почем зря бранятся, собаки брешут и с детьми, вопящими под ногами у первых старательно путаются. Выскочили из дома шумом всполошенные миссис Бэрэбэл, Пыля и Людвиг.

— Ну что там опять сотворилось-то?!

Некому было вдове ответ держать. Пришлось юбку задирать и дружненько к Козлиной реке поспешно топать — глядеть, вызнавать. Травница бросила краткий взгляд на баггейна, но та мотнула рогатой головой, мол не ведаю я ничего, отстать.

— Костры.

Юшка растерянно повернулась к возничему:

— Ась?

— Костры на Осиновом Холме вновь горят в ночи. Колеса крутятся, колеса крутятся. — Взвеявшийся ветер раздул дырявые паруса и с кошмарным скрипом повозка тронулась с места. — Бывайте, матушка!

— Ага, и тебе не хворать.

Вобрав в себя зыбкие осенние туманы и влагу пролитых дождей, растворилась в первозданной тьме, что существует с начала времен повозка анку. Юшка отрешенно почесала затылок, зашипев от боли, выдрала из путанных волос репейную колючку. Перекатывая репейник меж грязных пальцев, оборотень думала о том, что сей високосный год был особенно лютым. Он то и дело грозил судным днем.

А у речного берега уж народ столпился, верно все воскресное торжище без малого сюда перебралось. Купцы, кто попроворнее, покуда головой вертели и языками чесали, сторговаться, там-сям, поспели. Эти ушлые проныры нигде не растеряются! Миссис Гурни, меж людей мельтешит, руки заламывает, указания раздает, дескать, все не так и не этак делается. Углядела в толпе миссис Бэрэбэл и тотчас на нее по старой памяти накинулась. Вдова в долгу не осталась, сослала соседку туда, куда баггейн любила всех посылать. Тут-то новый гвалт поднялся, стали женщин растаскивать друг от друга. А у самой кромки реки старик Комнол вилами по воде водит. С берега и не разобрать сразу, чаво он там выуживает. Коль не присматриваться, то кажется, кукла та потешная из соломы и тряпья, кую топят в пруду иль реке под песни залихватские на Белтайн, в камышах плавает. Да не она. Ох, не она. Комнол пыхтит, кряхтит, а силенок в иссохшем теле, чтоб поддеть не хватает. Помощники тоже не шибко-то спешат на выручку. Шушукаются меж собой, да кому охота с покойничками, когда на носу Самайн, дело иметь? Плохая примета. Ох, как не хочется никому лишнего греха на душу брать, несчастье в дом приводить. Но Людвигу ли страшиться? Несчастья давно с ним под ручку хаживали. Давно его глазами на мир смотрели. Кинулся на подмогу старику. Вдвоем поднажали на вилы, на ногах не устояли, а вытянуть — вытянули. Как утопленник на земле оказался, стих весь гам. На человека и не похож уже был, сгнил весь, горемычный. Но свояки и так признали.

— Нашелся, тьфу! — с горя плюнула миссис Бэрэбэл.

Мужики поспешно шапки поснимали. Пыля рот рукой от ужаса зажала. По толпе шепотки сухой листвой зашелестели:

— На Самайн хоронить. Дурно, дурно.

— Дык, может, того, его на перекрестке прикопать?

— Рехнулись?! Это когда же мы последний раз заложных покойных хоронили!

— А коль дорожку обратно сыщет, а?!

— Ох, неладное творится! Что дальше будет-то?

— Что ты там говорила, блаженная? Фонарщик, как в воду канул, да? А ты в нее, как глядела.

Подпрыгнула на месте травница. За спиной у нее баггейн стояла. И будто тень людской вины падала ее собственная рогатая на залитую перебродившим вином червленую закатную землю.

Сыскался старина Рассет. Ни живой, так мертвый.

↟ ↟ ↟ 

Гузыня — плакса, рёва.

Анку — предвестник смерти, как правило, им становится человек, умерший последним в году.

Белтайн — кельтский праздник начала лета, традиционно отмечаемый первого мая.