Вихорево гнездо

Омела ни хороша, ни плоха. Таит сие растение силу созидания и исцеления, да поровну ее делит с силой разрушения и смерти. Омела ни дерево, ни куст. Она воплощает собой все, что является «ни тем, ни другим». Человек, находясь под омелой, свободен от ограничений, но теряет защиту внешнего мира и вступает в мир хаоса.

Дункан выгребал из теплой, еще помнящей поцелуи огня золы несгоревшие кости. Вместе с сажей закапывал во сырую землю. Пепел к пеплу, земля к земле, тайна к тайне. Парень старался не думать о том, скольких он погубил во тьме собственной злобы. На его волосах сладковатый запах тлена. В его зажатых кулаках осколки чужих жизней, что горше утраты. В его уши мертвые шепчут неясные слова. Вы умрете, все умрете! Обернетесь в прах! Закопанные сокровища — раскопанные могилы. Каждый следующий шаг, как испытания розгам. Но он слишком далеко зашел. И он до сих пор не получил желаемого. Назад не воротиться.

Сквозь утренний туман огарками свечек проступали разрушенные шпили башен. Старый замок, покрытый глубокими шрамами древних ран, утопал в обманчиво душной тишине. Его первые камни возложили те, кто давно ушел в забвение. В его разбитых стенах мелькали тени тех, кто оттуда вернулся.

Тень безмолвно поманила Дункана рукой. Ивовая клеть сплетена. Осталось поймать в нее «птицу». Ту, что родилась на ветке, а хотела в клетку.

↟ ↟ ↟

Клонилась к закату осень. Октябрь дышал последним днем, не успеешь спохватиться, прискачет Гурий на пегой кобыле, как волны в бурной реке, и наступит зима лютая. Самое время дрова к холодам припасти. В бору, что на Бараньей горе высился, вовсю дровосеки трудились. Крепкие те мужики были, трудолюбивые, чуть свет, а уж слышан по округе стук их топоров. Тук-тук, тук-тук. Знавала Пыля тех дровосеков, а они в свой черед знавали ее. Одному подагру подлечила, другому как-то перешибло спину сосной — подсобила, так-то, и накололи травнице две полных сажени дров сосновых. Оставалось до дому свезти. Нагрузили телегу, еловым лапником сверху прикрыли (подсохнет — славная растопка выйдет) и в путь-дорогу справили.

Моросящие день на пролет дожди, тоскливо плещущие по лужам и настойчиво стучащие по крышам домов, размыли горную стезю, превратив ту в вязкую кашу — ни пройти, ни проехать. Копыта быка утопали в грязи, колеса повозки буксовали. Пылин одинокий обоз полз еле-еле, но что поделать, коль не хочешь угодить в кювет? Главное, до темна успеть воротиться. Вечера на Пустошах Орлиного Озера становились все длиннее, темнее и холоднее. А сегодня, ко всему прочему, Самайн. Коротать его в одиночку мало кому охота. В ночь Самайна привычное вращение вселенной останавливается, границы, меж миром живых и мертвых стираются, духи умерших обретают свободу, а Дикий Охотник выходит на промысел за самыми темными из сих душ. Но то до рассвета.

Сивуня досадливо потряс головой, силясь сбросить с глаз намокшую челку, девушка растирала покрасневшие от холода пальцы, настороженно поглядывая на обступающие узкую проезжую дорожку дремучие горные леса. «Лес — бес, — говорили старики. — Работать в лесу — видеть смерть на носу». Бродили в лесах звери дикие — медведи, волки, кабаны — и нежданная встреча с эдакими путниками не сулила ничего доброго. Но то в голодный год. А нынче все сыты, разве что, дурная тварь отважиться напасть.

Осенний пейзаж пленял своей умирающей красотой. Словно прощальный поцелуй природы, что уснет на долгие месяцы, оставив тебя наедине с холодами и тьмой. Печально. Но Пыля отчего-то желала сохранить сию печаль в сердце, пусть и не несла она ничего хорошего, кроме привкуса едва теплящей надежды.

Мир вокруг казался застывшим. Только дождь бормотал свои сказанья, да звенел колокольчик на шее быка. Бом-бом. Дорогу затягивал туман, девушку клонило в сон. Под опущенными веками ей грезились горячие тыквенные пироги и букеты из кленовых листьев, желудевые гирлянды и живой огонь в камине. Людвиг обещал вырезать фонари из тыкв, а Юшка обещала вырезать их всех, ежели они не отвяжутся от нее со своей «раздражающей кутерьмой». Баггейн не жаловала Самайн. Накануне она делалась особливо дерганной и смурной, предпочитая не покидать мельницу без явной нужды. Травница чаяла, та остерегается свидеться с некоторыми духами к чьей смерти приложила руку, и не могла ее за то упрекнуть. Девушка тоже никогда не клала лишние приборы и не ставила лишний стул за праздничный стол. Далеко не каждому мертвому будешь рад. Далеко не каждый мертвый будет рад тебе.

Покуда ехали дождь убежал вперед, облекая тучевым подолом раскинутые на Пустошах хутора. Пыля, успевшая задремать под убаюкивающий перестук капель по капюшону, едва не слетела с возницы, когда бык нежданно встал. Сперва травнице привиделось, что то молодой волчок выскочил на дорогу пред телегой. Но когда сонная и туманная марь опала, Пыля разглядела человека: долговязый и угловатый, что колченогий жеребенок, парнишка в вымокшей зеленой робе. Его лицо походило на восковой слепок, которому инструменты неведанного мастера придали человечьи черты — застывшие и болезненно-бледные. Насуплены брови, глядит не моргая. А глаза-то у него и впрямь звериные, темные и настороженные, будто сейчас к земле припадет, да в кусты сиганет иль, того пуще, в горло вцепится. Девушка сглотнула. Какой вздор! Люди людям глотки не грызут. Только режут. И верно случилось, чай, чего, раз он такой шальной. Не поспела Пыля губы свои алые разомкнуть, как незнакомец, без околесиц, первым выпалил:

— Ты знахарка?

Голос у паренька, вопреки его нескладной фигуре, звучал хрипло и рвано, верно, кто ему веревку на горле сжимал, не давая продохнуть.

— Я? — растерявшись глупо переспросила девушка, будто вопрос мог быть обращен быку. На Пустошах она вела знакомства со всеми. Но звероватого юнца видела впервой. Проезжий? И одет чудно так! — Не то чтобы, травница я.

— Наказали обратиться к тебе. За врачеванием.

Незнакомец цедил слова, отмеряя дозу, точно яд взвешивал. Иноземец? Ему труден язык?

— Кому-то плохо? — смекнула Пыля. Мальчонка угрюмо кивнул. Его несловоохотливость и стеклянный взгляд начинали удручать. — Случилось чаво?

Ответ травница не смогла разобрать, но отголоски донеслись не шибко-то веселые.

— Ясно..., — сдалась девушка. — А где, хоть?

Кивок в бок. Пыля огляделась. Покуда дремала, обоз успел спуститься с Бараньей горы. Последние пихты горного леса вокруг возвышались, а далее, куда хватало взора, Теплые Пастбища расстилались, да Лавовое поле, опаленным шрамом, по их границе шло. Помнилось, где-то там среди пихт, у подножья горы, домик пастуший, ныне на зиму заброшенный, наличествовал. В нем ли больной схоронился? Не проехать сквозь деревья. Придется спешиваться. Призадумалась Пыля. У нее, как на беду, с собой ничегошеньки нет! Ни настоев чудодейственных, ни трав целебных, ни бинтов, рану какую перевязать, маломальских. Не по нуждам ремесла она сегодня дом покидала. Толку с нее? Зато голова светлая на плечах имелась, да безудержное желание залечить всех сирых и убогих до смерти! Неужто ничем не подсобит? До деревни иль ближайшего хутора хворого свезти и то благое дело выйдет! Девушка решительно спрыгнула с телеги на мокрую землю. Чавкнули броги.

— Добро, гляну! А там вместе и измыслим, как быть. Веди! — Сивуня встревоженно замычал. Подойдя к скотине, травница ласково потрепала ту промеж рогов, приговаривая: — Ну-ну, хороший мой, свидимся скоро. Сторожи дрова! — с притворной строгостью наказала она.

Бык беспокойно прядал ушами, косясь на незнакомца. Ох, не ведала его хозяйка, что на том мальчонке запах чужих оборванных жизней. Не ведала, что есть дорожки ступив на которые не воротишься былым назад. Не ведала, что за добро порой расплата горше, чем за злое дело. И некому ей было об этом поведать. Некому было ее удержать от шага неверного.

Пыля на миг оборотилась. В грудине смятенно кольнуло. Ужалило девушку в сердце. Нет, не стоит. Пустое. Обыденным жестом заправила она за ухо тонкую туго заплетенную чужими пальцами косичку. Один шанс есть. Расправила плечи и ступила с тропы.

Вспорхнула в небо говорливая сорока. Несла, белобокая, на своем хвосте весть о беде неминуемой.

↟ ↟ ↟

У берега мельничной запруды, облеченной венцов из величественных сосен, промеж зеленых листьев колыхались кипенные чашечки кувшинок. Точеный фарфор их лепестков, так и манил протянуть руку и оборвать нежный цветок. Да чревато желание опрометчивое последствиями лютыми: окунешься в омут темный, где владыка водяной сцапает скользкими десницами и на дно илистое уволочет, ибо не про тебя богатство сие чудное. Но разве расплатой правой кого остановишь? Глаза-то у людей жадные, а руки до чужого добра загребущие. Чаяли глуподырые, что одолень-трава — растение волшебное, сберегающее от чар темных. В люльки к младенцам клали засохшие цветки кувшинки, чтоб уберечь дитя малое от сглаза черного, а воины ратные, идя на битву смертную, носили бутон у сердца, надеясь меч вражеский отвести. Может статься, от сглаза аль меча одолень-трава и берегла, но вот от глупости людской непомерной ничто на свете сберечь не способно было! Не ведала та глупость пощады, а заразной слыла хлеще морового поветрия.

— Ей богу, проще пристрелить. — Юшка так-сяк вертела кудлатой, аки у дворняги башкой, и никак вразумить не могла, как до сего докатиться можно было. — Метнуться за ружьем?

— Не надо, — вздохнул Людвиг. — Но за скипидаром можно...

Тянуло сыростью с воды и прелым ароматом гниющих листьев, что были собраны в большую золоченную кучу на мельничном дворе. Однако нестерпимей всего в воздухе витал удушающий запах меда, будто совсем недавно похоронное застолье прошло. Не хватало разве что горького духа жженной полыни. Чтился мед в Кетхене излюбленной пищей душ умерших. На похоронах ели с медом кутью, канун, пили сыту и кисель, добавляли падь в пиво и брагу. Тающий на устах мед — исчезающая сладость жизни. Последняя дань. В Самайн ставили сыту на стол или божницу, как угощение случайно зашедшим в сию ночь духам. Усластить, умилостивить, авось, беда обойдет твой дом стороной. Но видать МакНулли порешил задобрить призраков иначе, изловчившись вылить на себя добротный, мать его, бочонок меда.

— Утопить бы тебя в этом самом скипидаре, — тихо процедила фейри, изнуренно растирая красные от недосыпа глаза с таким рвением, точно пыталась вытащить их из глазниц. Мысли ворочались в голове тяжелыми камнями. В последние дни сон для баггейна сделался непостижимой роскошью. В редкие моменты, когда удавалось задремать, грезились кошмары. В них не было картин, лишь ощущения, но и тех хватало с лихвой. Но то всегда на кануне Самайна. Юшка маялась пред ним, почто волколак в полнолуние. Граница делалась все тоньше, сил приходилось прикладывать все больше. Да где бы их, скажите на милость, взять, сил этих? Скребла по сусекам не щадя себя. Воспаленное сознание превратилось в озерную гладь, неподвижную, льдом скованную. Внешний мир сквозь нее казался мутным и незначимым. Девушка слишком заморилась, даже для злобы, потому почти что миролюбиво справилась: — Как тя только угораздило-то, лободырный?

Парень, безуспешно пытавшийся отлипнуть от всего к чему он поневоле лип, осторожно уточнил:

— Ответить в двух словах?

— Изволь.

Долго мог слово держать Людвиг о злоключениях своих утренних. Как едва солнце в оконце затеплилось, посетил он ближайшую пасеку, чтоб забрать оттуда меду липового для вечернего подношения. Как гоняли его по всему Сент-Кони гуси миссис Бэрэбэл страшно зловредные. Змеились их длинные шеи, а цепкие клювы изрядно исщипали лодыжки до синяков рдеющих. Как подвели его ноги родные да крышка бочонка хлипкая. Как собрал он всю вошь лосиную и колючки чертополоха. О, Людвиг мог бы рассказать и много больше, но широко улыбнулся и коротко выдал:

— Я навернулся.

— И как тебя до сих пор жизнь не сожрала без соли не подавившись?

— Хм, я довольно постный?

Нерасторопность МакНулли сражала. То он аки белка лазил по деревьям, то проваливался в одну единственную на все поле яму, которая будто только его родимого и дожидалась. Но куда больше фейри сражало, то с какой непринужденностью он переживал все тяготы и невзгоды. Шрамом больше, шрамом меньше, ай! Я и раньше-то красавцем не был! А целых пальцев еще, вона, сколько осталось! Он жил одним моментом. Отчаянно старался объять необъятное и впихнуть невпихуемое. Готовый в любую секунду разбиться в лепешку. И понять бы, ради чего? Жалкий нелепый тола-тоне. Оборвать бы его метания. Положить бы ладони на исчерченную шрамами и веснушками шею да задушить, как беспомощного кутенка. Насмерть. Глядя напоследок, как в зеленых, дюже разумных, глазах медленно угасает жизнь. Чтоб больше не травил ни свою, ни ее проклятую душу. Но Юшка слишком устала. Чертов Самайн.

— Временами мне чается, у здравого смысла нет шансов против тебя, — с тихой безнадежностью, глубоко вымотанной от людских заскоков нечисти, подытожила девушка.

Баггейн побарабанила обломанными ногтями по «столешнице» мельничного жернова, смерив взглядом нестройные ряды тыкв, над коими следовало творчески надругаться. Под Юшкиным ножом рожи у будущих фонарей выходили дюже перекошенные, что впору задаться вопросом, а не успели ли те хряпнуть медовухи, пока никто не видел? Брезгливо воткнув в ближайшую особо гнусно скалящуюся тыкву нож, фейри с мечтательной злостью проговорила:

— А давай-ка, конопатый, мы тебя, медового, в перьях изваляем и тыкву на твою тыкву напялим? Ай и славный костюмчик к празднеству выйдет! На потеху деревне заместо скомороха отправим народ потешать. Народ любит тешиться! Над шутками злыми.

— А давай, без давай?

— Борзеешь, малой.

— Ну Юш!

— Объелся груш! — мигом вызверилась Юшка, сплюнула жвачку и сделала шаг к попятившемуся парню, внутренне борясь между желанием того, как следует пнуть и желанием послать все, да завалиться в бессознательном состоянии на зольной куче. — Не нарывайся, выпороток! К слову, о сирых и убогих. Где блаженную мракобесы носят? Какого хрена мы вместо нее занимаемся хренью!

МакНулли чуть выдохнул с чувством облегчения человека, вновь пережившего бурю, а затем снова лучезарно улыбнулся, и как ни в чем небывало ответил:

— Пыля уехала за дровами. А мы вызвались помочь с подготовкой дома к празднику.

— Мы вызвались? — едко переспросила фейри. — Не припоминаю, чтобы подобная благотворительность входила в мои далеко идущие планы.

— Ну, ты не посвящаешь меня в свои планы, поэтому я строю их за тебя, — с обезоруживающей простотой заявил Людвиг, пожав плечами. Рукав пиджака тут же прилип к волосам. — Ай-ай-ай! Юш, помоги, пожалуйста! Я, кажется, вконец влип...

— Знаешь, что? Хрен те с маком!

— Юшка! О, гляди-ка, Пыля воротилась!

В мельничный двор въехала знакомая телега. Поколотые дрова. Мохнатый бык. И ни следа возничего.

↟ ↟ ↟

Ноябрь, что несет грязь и снег.

Лишний стул и приборы ставятся для усопших родственников.

Глуподырый — глупый.

Одолень-трава — белая кувшинка.

Кутья — каша из цельных зерен пшеницы, ячменя, пшена или риса.

Канун — хлеб, накрошенный в воду, подслащенную медом.

Сыта — разведенный в воде мед.

Лободырный — недоумок.