Вихорево гнездо

И проплывали одно за другим воспоминания. Живые теплые, точь-в-точь, солнечные блики, скользящие меж листвы, падающие на лицо, на плотно зажмуренные глаза, щекочущие незримыми пальцами ресницы. Но обманчиво было их тепло. Играло оно на тонких струнах человеческой души. Манило забыться. Потерять связь с настоящим осязаемым подлинным. Любила память затягивать в свой ласковый плен. Заманивать крохами светлого прошлого. Крупица за крупицей. Что мы без памяти? Призраки и сны. Что она без нас? Ненасытная пустота. И некем ей более поживиться...

Перебирает женщина шелковые пряди волос. Заплетает в пышные косы. Связывает васильковыми лентами. Ах, жалость какая — уродились косы цвета пшеницы пыльной, а не золота сусального! Ах, была бы красота! Но дочь и без того прелестница. Один в один фарфоровая куколка, что давеча привез ей отец из заморской поездки. Жаль, куколка с изъяном. Поломанным куколкам нужно сидеть в кукольном домике. И бояться упасть с полки.

Но куколка не разумеет. Куколка хочет бегать, прыгать, играть. Куколка хочет выйти из домика. Куколка хочет общаться с не куколками. Не дозволено ей. «Хворая ты, хворая», — качает головой мать на заклинания дочери. Женщина лечит ее от разного недуга. А что за недуг таков? Молчок. Мать бережет дочь ото всех. Даже от отца родимого. Живут они под одной крышей, но словно в разных мирах. «Не нужно тебе с ним часто видаться. Мужчины против хворобы бессильны. Хворобе в нос кулаком не дашь, мечом не зарубишь. Ну и что они могут поделать? Да ничего! А против чего бессилен муж, то его сильно гнетет и печалит. Отец глядит на тебя и разумеет, что помочь ничем не может. Серебрится оттого седина на его висках, да морщины рек лицо прорезают. Бессилья любой муж боится хуже Чудо-Юдо морского! Ты же не желаешь печалить отца?», — строго вопрошает мать. Сердце куколки разрывается от боли и жалость. Куколка отчаянно трясет головой. Она продолжает не понимать, но слушается. Она очень послушная куколка.

Одним темным ветреным вечером мать склоняется над трепещущем пламенем свечи и раскрывает дочери страшный секрет: все мы здесь на проклятой земле. Все мы прокляты. Вся хворь разродилась из-за родового проклятья. На седьмом колене, именно на матери, «проклятый род» должен был прерваться, но появилась она. О проклятии никому нельзя говорить. Но про него всегда нужно помнить. И делать так как велит мать, иначе быть большой беде. Иначе прольется кровь. Не своя, так чужая.

И куколка слушалась. Куколка долго слушалась. Но беда все равно пришла. И не одна.

↟ ↟ ↟

В палой листве шуршали мыши, заунывно кричала неизвестная птица, звонко журчала вода, падая на мельничное колесо. Приближалась гроза. По небу змеились разряды молний, вдали хохотал гром. Стылый воздух пробирался под одежду, лизал ледяным языком, оставляя за собой след из гусиной кожи. Но двое безумных не замечали ни грома, ни холода, ни того как натянулась в воздухе невидимая тетива и некто незримый готовился спустить стрелу. Двое безумных топили глаза на пустую возницу. Прошла секунда, другая... Повисшее на мельничном дворе напряжение вдрызг разбилось сорочьим стрекотом. Чирк-чирк-чирк. Меж босых и обутых ног копьем вонзилось в землю отливающее синевой перо. Птица приземлилась на крышу, проскакала по ее коньку и испытующе вперилась темными бусинами зенок в баггейна. Юшка безмолвно подобрала «весточку». Нахмурилась, а после побледнела и ощерилась, как собака, готовая укусить.

— Мохрех, эту клушу украли!

Людвиг до того бестолков открывающий и закрывающий рот, отчего здорово смахивал на задыхающегося в кадушке карпа, подавился воздухом и сипло выдавил:

— К-как украли?

— Молча! — огрызнулась фейри, затем взведено поскребла у себя за рогом и добавила: — Хотя, может, гала, и с песнями-плясками!

— Но откуда ты узнала?

— Сорока на хвосте принесла. Дело швах.

Девушка понуро двинулась распрягать быка. Гнев, коей неизменно накатывал на нее с головой, даруя сил, всегда после выжигал изнутри, оставляя совершенно опустошенной. Опустошенной и уставшей. Гори все огнями Самайна! Превращайся в пепел и тлен. Хоронись в вечности. И не смей тревожить. Не смей.

МакНулли соображал туго, то ли виной всему был мед в сладком сахаре, которого он по уши увяз, то ли такая же вяжущая, обездвиживающая весть. В резко опустевшей голове роились вопросы, но отказывались рождаться ответы. Зато боль стелилась в каждой жилке. По нервам били сотни спиц, а под кожей быстро-быстро проносились стайки колющих мурашек, чудилось, они могут разорвать бренное тельце изнутри. Стук сердца участился, тело свело мелкой судорогой. И почему всегда болит, когда судьба узлами вяжет?

— Кто мог ее украсть?

— Сама гадаю, кому этакий подарок сдался! — Скомкано — должно всякое проявление ласки ей было делом чуждым — Юшка потрепала быка по спутанной челке, а затем прижалась своим лбом к его лбу. Их дыхание сравнялось, и она незлобиво проворчала: — Эй, бочка мохнатая, чем порадуешь? Где, спрашивается, хозяйку непутевую пропил, а?

Всерьез ли она ждала ответа? Всерьез ли веровала, будто скотина безмолвная поведает ей всю правду горькую? И та поведала. Да ничего не утаила. Ни о чем не приврала. Ибо не умеет зверь лукавить, но умеет сердце свое раскрывать. Человеку бы так. Да куда ему, горемычному.

— Дрова-то ты сберег, эх. Ясно. — Ранее нахмуренные брови сводятся на переносице еще сильнее. — Картина начинает складывается, но рисунок мне не по нутру.

— Юшка, ты что, умеешь разговаривать с животными? — восхитился Людвиг.

Баггейн высокомерно вздернула подбородок и зыркнула на парня, как на черта веревочного:

— Все умеют разговаривать с животными. Но не все умеют их понимать.

— Ого...

— Ага! — передразнила фейри. — Походу к похищению нашей блаженной причастны культисты.

— Культисты?

— Они родимые. Хоронятся время от времени в заброшенном замке, як крысиная стая. В развалинах былой роскоши. Я случалось стращала их по молодухе, но те чужеяды, что тараканы! Как веником не мети избу, а из щелей новые лезут! Накормлено же. Через пару веком мне сие неблагодарное дело опостылело.

— И чем они промышляют?

— Да как обычно, режут скот и людей на алтаре во имя кого-то или чего-то там, — равнодушно пожала девушка костлявыми плечами. — Ну знаешь, малой, как оно бывает: в клубе по вязанию кружев не хватило мест, а народ-то с жиру да воображения больного мается. Тут-то они и сколотили свой кружок по интересам.

— Нравные «интересы» у них, — передернулся парень.

— Чья бы корова мычала! — Оборотень завалилась на зольную кучу, заложила за головой руки и с полным усталости стальным взором вперилась в висящие над лесом чернильные тучи. Так и лежала она, покусывая обветренную губу, покуда не выдала: — Хотя-я-я, тот псоватый тола-тоне шастал в зеленой робе. Тогда друиды. Тоже те еще друшире!

— Хм, а друиды лучше или хуже, чем культисты?

— Один хрен я тебе скажу.

— А им-то Пыля на кой?

— Жертвоприношение? Канун Самайна. Тут грех кого в очищающем огне не сжечь! А белокурые девственницы для сей забавы самый сок! — МакНулли заметно побледнел, и Юшка, презрительно фыркнув, нехотя добавила: — Да ничего с этой галой не сделается! Друиды поймут какое им счастье привалило и резко обломятся.

— В смысле?

— В коромысле, мохрех! И обряд накроется петлей. Прямо-таки жаль, что не удастся глянуть на их обалдело вытянутые рожи, — с кровожадным сожалением протянула фейри.

А молнии уж сверкали совсем рядом, гром грохотал, аж земля дрожала, мнилось, небо на части раскалывается — вот-вот и обрушится на больную Людвигову голову. Но мыслям удалось выбраться из липкой сладости шока. Забрезжился свет.

— Обожди, но разве друиды не «мудрецы природы»? Они замкнутая каста поэтов, жрецов и знахарей, коя поклоняется силам земли. Им противит бессмысленное насилие!

— Ну дык сделай насилие осмысленным! В чем проблема?

— Что?! — опешил молодей от сего незамысловатого предложения. — Но, но... Это так не работает!

— Ой, все прекрасно работает! — отмахнулась Юшка. — Схема стара, как мир! Скажем, ты хочешь кого-то грохнуть. Если ты грохнешь кого-нить из гадливости характера: фу-фу-фу, ты плохой человек. Добро пожаловать на виселицу, не споткнитесь об ступеньку. Но ежели заявишь, мол сия пролитая кровь во имя благой цели... Ну не знаю, чтоб год урожайным выдался или какого-нибудь бога задобрить, то расклад круто изменится. Тут тебе уже не бессмысленное насилие, а великая жертва! Настроение дрянь, чешутся кулаки и тоскливо? Зашел в паб, тяпнул пинту горячительного и расквасил рыло первому попавшемуся собутыльнику. Бессмысленное мордобитие? Ха! А ты скажи, что он криво на тебя посмотрел. И на твою жену. И на корову. Клан и скот — дело святое! Никто не попрекнет. О-о, а самое мое любимое: сам виноват, сама виновата! Беспроигрышная вещь! Ни тать по миру пустил, а двери крепче запирать надобно. Ни душегуб в подворотне прирезал, а добрый люд потемну не шляется. Ни курощуп под юбку залез, отказа не внял, а нечего ресницами томно хлопать. Чего со всей швали взять! Народец ушлый, а закон, что дышло. Сами виноваты, что себя не уберегли. О-о-о, оправдание насилию можно придумывать бесконечно! Токмо слез от сего меньше литься не будет, да кости быстрее не срастутся.

Повеяло запахом тины с Жабьего Хвоста. Медленно дымка туманная над пустошами поднялась тополиным пухом невесомым застелилась. А сизая туча, что брюхом деревья, облетевшие царапала, так и висела неподвижно с места боясь шевельнуться. Верно, решения чьего ждала: разродиться ей ливнем протяжным иль к другим земля путь дорогу держать.

Обида за весь несовершенный мир и людской род, такая глупая и по-детски острая, заворочалась внутри МакНулли. Страх уступил место едва скрытой злости и отвращению. Но как ни скулить, ни рыдать и ни горбиться, а истина всегда одна: каждый живет, как хочет и расплачивается за это сам.

— Карские фаханы затевают друг с другом драку ради драки, — молвил молодец, рассеянно чеша шрам на подбородке. Паутина морщин собралась в уголках его припухших глаз. — И убивают случайных людей ради забавы. Они, ведь, ими даже не питаются. Не охраняют угодья. Они просто ненавидят все живое.

— И здесь они оказываются гораздо лучше большинства людей! — согласно кивнула баггейн. — Не выдумывают дурацкие оправдания тому, что они подонки. Учись! Не пытайся доказать, что ты не говно, если ты — говно.

Людвиг кисло улыбнулся.

— А друиды...

— А друиды тоже, почитай, человеки и далеко не ушли, а уж хитрожопости им не занимать! У сих сярунов туева куча орденов. И каждый проповедует свои заклины. Одни обнимаются с дубом, а другие приносят людишек в жертву по большим праздникам Колеса года! Каждому свое. А «белыми и пушистыми» чтятся, под одной причине: человеческими жертвоприношениями у них служат преступники, пленные или добровольцы. Угадай, куда попадает наша блаженная, а?

— Когда-то я хотел стать друидом, — по губам МакНулли скользнула тень усмешки. — Но потом прознал про... другое учебное заведение. И поступил туда. М-да...

— Не повезло, а? — пакостно хохотнула фейри. — Зато есть, что вспомнить! Или что не вспомнить.

Людвиг молчал. Туча шелохнулась. Девушка утомленно прикрыла глаза. Ох, не охотник она попусту молоть языком. А философствовать о тленности бытия и человеческой дурости подавно! Соловьем разливалась с одной цель — занять пытливый ум парня. Авось пока в котелке его кашка варится, о главном-то он и запамятует.

Юшка вдыхала пропитанный умирающим лесом воздух. Думать не хотелось ни о чем. И в особенности — о неизбежном.

Неизбежное, принеся с собой аромат меда и табака, воинственно сверкнуло зелеными глазами и непреклонно выдало:

— Нужно Пылю вызволять.

Оборотень мысленно выругалась, прокляла и без того проклятую себя, проклятого Людвига и проклятую Пылю и взорвалась:

— Да мать твою, ведунью!!!

Грозовая туча опасливо отступила. Гнева Берегини сих земель не страшатся разве что вконец обнаглевшие люди.

↟ ↟ ↟ 

Черт веревочный — псих.

Чужеяд — паразит, нахлебник.

Фахан — чудовищный великан с одним глазом, одной ногой и одной рукой, растущей из середины груди.