Вихорево гнездо

А буйный поток нес златокудрую деву все дальше и дальше, покуда, наконец, не принесла ее река к старой мельнице.

Сорной травой порос мельничный двор и было той травы до пояса. Заросла ковром моховым и дранка, вздыбилась от яблони раскидистой, что в нее ветвями кривыми упиралась. Гнили опавшие яблоки на земле. Некому было их подобрать. Черви лакомились, но и им, поди, все не сожрать. В закромах, куда остатки зерна съестного завалились, попискивали полевые мыши, а под крышей шуршали — летучие. Каменное предпорожье растрескалось, в щелях поселился выводок ящериц, под домом — ежи-топтуны. Мерещится в сон глубокий мельница-колесуха погружена: паутиной заместо одеяла укрыта, на перине из ягеля седовласого почивает, видит сны старого леса. А следа человеческого нигде не видно. Будто вовек здесь людей не водилось. Будто проросла мельница сама вместе с деревьями и камнями. Выкормилась сей землей, напилась туманами.

Огляделась Пыля, прислушалась. Тихонько. Жабий Хвост еле плещется. Ветер в кронах свистит. Опасливо девушка порог мельничный переступила, двери скрипучие отварила, в полумрак сеней вошла. Молчок. Токмо мыши шугнулись, по углам разбежались. На полу рассыпана пыль и мука затхлая, что клубами от каждого робкого шага поднимались. С балок потолочных, заместо вязанок чесночных, паутина бахромой свисала. Из-под скособоченной скамьи веждами маленькими злыми кто-то сверкал. Чихнула звонко Пыля. Ох, непорядок. Ох, и морока. Не дом, а сущая развалина! Но теперь это ее развалина.

Долго-долго девушка сор выметала, печку белила, щели конопляной паклей затыкала, зверье пришлое разгоняла — задаром. Сама она, поди, тоже пришлый «зверек». Пусть живут! А под конец открыла заслонку желоба, что воде по мельничному колесу не давала спадать, и песенку детскую напела:

Вращайтесь колеса, вы с шумом и песней,

Вода ниспадает и лопасти вертит.

Пернатые твари, летучие мыши,

Скорей за работу! Час пробил! Уж близок!

Как солнышко за горизонт укатилось,

Так мельница снова в ночи пробудилась.

И будет молоть облака дождевые,

Туманы речные и сны кружевные,

Чтоб тучными стали хлеба золотые...

↟ ↟ ↟

Одна сказка гласит, что в старые-престарые времена, когда вода была мокрее, а трава — зеленее, жил да был некий мужик. Жутким тартыгой он слыл! Тяпнет стакан, тянет другой. В голове у него зашумит, изба ходуном заходит. Захочет на ноги мужик подняться — ноги не слушаются. Захочет слово молвить — язык заплетается. Затем снова выпьет и под лавку спать свалится. Проспится мужик под лавкой до вечера, а проснется — погано на душе, свет белый не мил. Но как тут бутылку на столе приметит, цап, и понеслась по новой! Но особо худо было оттого, что люто изводил он жену с детьми. Вел мужик себя столь безобразно и такие зверства вытворял, что решили вмешаться сами фейри и наказать его.

Возвращался как-то мужик домой с постоялого двора на своем понуром мерине. А туман вокруг разлился — не видно ни зги! Как вдруг затеплился свет. Маленький огонек: один, второй... Пляшут, ведут за собой. Направил было мужик коня за теми огоньками, но старый мерин словно к земле прирос. Ни в какую с места ступить не желал. Уж понукал и бранил его на чем свет стоит мужик — попусту. Чаял конь, что хозяину неведомо. Ведь те огоньки — блудички — проделки фейри — и вели они в прожорливую трясину. Не внял мужик скакуну своему, спешился и сам побрел на свет. Едва два шага ступил, как провалился в топь и ушел под воду с головой. А старый мерин побрел домой.

Никто не горевал по тому мужику. Жена его, вдовой ставшая, каждый вечер выставляла на порог ведро чистой воды, а за печь блюдце с молоком — благодарность народцу скрытому. Замечательно у нее с детьми жизнь дальше складывалась, а старый мерин тихо и сыто доживал свой век в теплом стойле.

После той сказки заделался на свете народ чающий, мол, фейри обязаны проблемы людские решать. Ха! Ничему-то их жизнь не учит и мораль из сказочки они вовсе не ту вынесли. Но глупцы те никак не переведутся, сколько головы с плеч не руби — вырастают новые.

↟ ↟ ↟

Оплыли свечи, закапав восковыми каплями испещренный царапинами стол. Трещали половицы, на дыбы вздымались, почто обезумевшие кони. Хлопали оконные ставни норовя сорваться с петель. Витали в воздухе растерзанные пучки трав, берестой сухой опадали к ногам, каталась по полу покореженная посуда. Баечник забился в углу боясь высунуть нос. Страшный шум-гам стоял на старой водяной мельнице! Ярилась матушка Берегиня. Ох, ярилась!

— Нет, малой!

— Да, Юшка.

— Благерд, ты слепоглухотупой?! Я никуда не потащусь!

— Юшка, ну право слово, чего ты артачишься, аки касны на брачных игрищах!

— Чаво-о-о?!

Успел Людвиг нырнуть за спасительную дверь кладовой, где он последние полчаса держал оборону, прежде чем нож для нарезки трав с хрустом вонзился в косяк по самую рукоять. Пронесло. Переждав град грязных ругательств, молодец опасливо высунулся.

— Не гневайся, я не то имел в виду. Но у касн всамделишно довольно занимательные брачные игрища и... — Грохот. МакНулли прикусил свой длинный язык и поразмыслив решился подойти с другой стороны: — Пыля ведь твоя подруга...

— Ни фига подобного.

— Ладно. Но она так считает.

— И это полностью ее вина.

— А то что вершатся дела темные и люди мрут?

— То им свойственно.

— Ты тоже раньше была человеком.

— То было давно и неправда.

— Хм, я рассчитывал на иной итог, — слегка погрустнев признался Людвиг.

— Хренова ты считал, счетовод!

Баггейн с горяча пнула первое подвернувшиеся под ногу. Первое подвернувшееся оказалось чугунным горшком. От сотрясшего мельницу болезненного воя мох с дранки осыпался пожухлыми еловыми иглами.

— Ау... Очень больно? Пособить? — благожелательно вопросил молодец, выбираясь из укрытия и нерешительно протягивая в помощь руку приплясывающей на одной ноге фейри. Юшка одарила МакНулли прожигающим взглядом. МакНулли даже не задымился. Трусдар!

— В гробу видала я тебя и ту клячу, на которой ты сюда приперся!

— Но я пришел пешим...

Людвиг неловко почесал заалевшее от брани едино слышащее ухо. Не завяло бы, ох. Молодец вздохнул, поднял опрокинутый стул, спокойно стряхнул с него мусор и ошметки, жестом пригласив девушку присесть. Оборотень косо зыркнула на стул, будто там мог быть капкан на медведя, но помедлив села, поглаживая отбитую ногу. МакНулли снисходительно улыбнулся и по-простому разместился напротив фейри прямо на голом полу. Порывшись в спорране предложил той заживляющую мазь, с которой не расставался. На немой отказ не обиделся, пожал плечами и выудил трубку, кисет с табаком и спички. Закурил. Дымные колечки взмыли к потолку. Юшка чихнула.

— Будь здорова!

— Катись к мракобесам!

Людвиг вновь затянулся. Терпеливо выжидал он истерику, поминая оные у младших братьев. Побесятся, перевернут дом вверх-дном, поорут, притомятся, уймутся, а там и до сути сыр-бора докопаться авось выдастся. Вроде бы так поступала матушка? Помнится, она и славную оплеуху на худой конец раздавала! Но с баггейном, пожалуй, данный фокус не пройдет. Рука у фейри была значительно тяжелее, а в долгу она не оставалась.

Прикрыл МакНулли воспаленные десницы. Был он одночасье на старой водяной мельнице и далеко за ее приделами. Ему чудились сухие вересковые пустоши и темные тени снующие меж деревьев, оставляющие на стволах борозды от когтей. Ему слышалась песнь без слов, но ее мотив знаком каждому с колыбели. Ему грезилась одинокая фигура, зовущая за собой. Куда? И есть ли оттуда дорога назад? И нужна ли она? Вперед, вперед. Мосты давно сожжены. Дым от их пожаров превратился в утраченную когда-то тень, следующую по пятам. Как сбежать от кошмара, когда кошмар живет в тебе? Пора проснуться.

— Юш.

— Отвали, моя черешня.

— Юшка.

— Может ее давно прирезали, как жертвенного барашка и спасать там нечего!

— Не посмотрим — не узнаем, — просто отозвался молодец.

— Волш-ш-шебно, — змеей прошипела Юшка. — Шляться в ночь Самайна всем усопшим на радость, а нечисти на съедение! Их же нынче, аки комаров в болоте! Совсем кукухой качнулся? Иного способа убиться нет? Да ты пойми, сопляк, твою конопатую задницу растащат по кусочками чухнуться не поспеешь!

— До ночи есть время. Мы поспеем.

— Ишь какой олень резвоногий выискался! А дальше-то что, а?

— Отыщем Пылю и... выкрадем ее обратно!

— Блестящий план! Коротко, ясно и не обременено умом! — презрительно плюнула фейри. — А друиды такие, да берите нам не жалко! Не, ну коли блаженная успела им все уши прожужжать, то шанс есть!

Баггейн старалась сохранять остатки рассудка, ибо ну кто-то должен же быть нынче за «взрослого и ответственного человека»! Оборотня передернуло от одной этой смехотворной мысли. Водилось за Юшкой мировоззрение глубоко уставшего от жизни сапожника сквернослова. Все-то она видела, все-то она знавала, во всем-то успела разочароваться и все ей опостылело. Как-то раз Людвиг полюбопытствовал, а сколько фейри лет. Там сперва привычно послала его со всеми расспросами, куда подальше и куда подольше, а потом мимоходом проронила, мол, сама толком сие не ведает. Баггейн не мнила даже в каком месяце родилась и было то лето иль зима.

— Не знаю. Не считала. Пару-тройка веков? Я застала, как ставили этих сраных оленей на воротах брыдлой деревушки! Вообще, благерд, не многое я упомню из далекого прошлого и почти ничего из человеческой жизни. К «бессмертию» в довесок добротная память не прилагается, знаешь ли. Дабы башка твоя не треснула, как переспелая тыква, а ты не потонул в пучине памяти прошедшей жизни, старые воспоминания истончаются и стираются, освобождая место новым. Остаются, лишь знания. И самое важное: настоящее.

Память стиралась, а вместе с ней и то, кем девушка когда-то была. Как когда-то стерлось ее имя. Как ее нарекли родители? Как ее величали в шутку друзья? Она не помнила. Она забудет и нынешнее прозвище, когда исчезнут те, кто в силах его произнести.

— Юшка, — Людвиг звучал непривычно серьезно и строго, — так нельзя. Ты знаешь.

Почти завсегда казался молодец простым, как валенок. Но порой делался немыслимо проницательным. Проницательным и оттого еще более раздражающим.

— Поучи меня, щенок.

Юшка на дух не переносила моральные дилеммы. Юшка видела правду, которая вызывала горечь во рту и глухую злость внутри. Ничего не попишешь.

«От некоторых неприятностей не убежишь», — зловредно прокряхтел внутренний голос.

«Завались», — привычно огрызнулась фейри.

— Если ты боишься...

У баггейна дернулась щека и потемнело в глазах, она резко вскочила со стула нависнув над человеком с совершенно нечитаемым выражением лица. Но скорее то походило и вовсе не на лицо, а на каменную маску. МакНулли невольно вжал голову в плечи.

— Слушай сюда, сученыш, — голосом девушки можно было забивать гвозди. — Я не боюсь. Я зрела такое от чего ты, остолбень, поседеешь во всех местах. Возблагодари богов, что ты смертный и не увидишь всего. Поэтому перестань блеять о том, чего я боюсь, а чего нет. Я могу себя поберечь, в отличие от некоторых не обремененных здравомыслием и жизнелюбием!

— Ты боишься за меня?

Юшка удивленно вскинул брови, какая трогательная наивность. Ну, ей-богу, дитя малое!

— Твоя голословная уверенность меня прямо-таки умиляет, конопатый.

Людвиг сложил руки на груди и широко раскрыл зеленые глаза, будто баггейн и без того не видела, какие они умоляющие и решительные. Будто не стоило ей лишь взглянуть, и она сразу поняла: безвозвратно. Неровными буквами в этих глазах было написано «конец». Конец всему или чему-то конкретному — неважно. Все неотвратимо. Все неизбежно. Вихорево гнездо закручивает дорожки в спирали. Все было решено еще до первого вдоха, до первого шага в лесной мрак. До Его первой снисходительной усмешки. Одного фейри никак не могла взять в толк, почему поломанные вещи Им столь любимы? Сколько же с этими заблудшими барашками проблемы! Но Он любил лишь тех, кто надломлен. Тех, кто не идеален. Странных людей. Неправильных. Отчаянных. Отчаявшихся. Меченных дорожками судьбы, испещренных шрамами ее росписи, за которыми едва проглядывались живые места. С трещинами, через самое сердце. Он любил рассматривать эти узоры. Он любил живых. Тех, с кем происходили великие вещи. Тех, с кем происходили ужасные. Грезы и кошмары. Ошибки и искупления. На самом деле, Он просто любил истории. А люди самые лучшие рассказчики.

— Так не работает.

— Прости?

— Одна спасенная за одну отданную. Жизнь. Так не работает.

Мгновенье Людвиг выглядел так, словно его ударили под дых. Затем он очень тихо произнес:

— Я знаю.

Оборотень криво усмехнулась. Ничего ты не знаешь. Иначе не рвался ломать себе шею. Иначе так бы отчаянно не искал чужого одобрения. Ее одобрения! Курам на смех!

— Ты не ведаешь кого рвешься спасать. — На Юшкином худом лице отразилось странное выражение, эдакая смесь брезгливости и искренней жалости ко всем сирым и тупым. — Ну и черт с тобой.

«Ночь велика, еще успею повеситься», — обреченно рассудила фейри, безмолвно маня молодца за собой. МакНулли срывается с места с неуместной радостью. Как несмышленый бычок, которого ведут на убой. Она и вела.

Сколько голодной нечисти, сколько истосковавшихся по живому теплу призраков кинется им в след? Человек без тени, что огонь для мотыля. Но уж лучше синица в руках, чем кулак в зубы.

↟ ↟ ↟ 

Касны — стайная вампироподобная нечисть неопределенного облика.

Остолбень — дурак.