Вихорево гнездо

Распутай клубок! Думаешь, на нем все и держится? Раскрути и все рухнет? Оглянись, нечего тебе терять, кроме себя! Ты заплутал в поисках искупления собственных грехов! А оно всегда было в тебе. Только в тебе.

Отец любил охотиться. Весной ходил на селезня утки, тетерева, рябчика, белую куропатку и глухаря на току. Летом и по осени постреливал диких гусей, бекаса, коростеля, оленя, косулю и даже, бывало, кабана с лосем. Зимой приносил с охоты тушки белок, сурков, диких кроликов и зайцев-русаков — в холодные месяцы они обрастали отменной густой шубкой. Отец сам разделывал туши, обрабатывал шкуры и время от времени набивал чучела. В их фамильном доме с поскрипывающими половицами и деревянными панелями на стенах, пахнущими благовониями матери, наличествовала отдельная комната под отцовское «ремесло». В той комнате всегда витал странный запах. Пыле не по нутру был тот дух. Уж что-что, а лучшие ароматы на кухне! Один свежевыпеченный хлеб мог мертвого поднять из могилы! Но ей нравилось проводить время в отцовской обители. Она играла со стеклянными глазами для чучел в «Пять камешков», гладила снятые шкурки, прикладывала к голове спиленные рожки и дурашливо бодала ими тяжелую портьеру на окнах. Мууу!

Водились у Пыли куклы. Заморские из фарфора, базарные из соломы или теста, расписные, почто праздничный чайный сервиз. Но больше всего ей любо баловаться с маленькими чучелами зеленушек. Трогать кончиками пальцев острый клюв, дуть на сверкающие на солнце перышки и представлять, что птичка сейчас вспорхнет с руки и улетит далеко-далеко!

В редкие дни, когда мать отлучалась в город по нуждам, а отец возвращался с поездок дальних, он брал дочь тишком на охоту. Ни-ни матери! То был их большой секрет! Пыле и семи лет толком не исполнилось, а она обзавелась секретами с обоями тятями. Мать наказывала меньше видаться с отцом и не печалить того своей хворью. Но разве отказ провести вместе скупые часы не опечалил бы его пуще? Отец гоготал, оттого, как дочь едва могла поднять ружье и устоять на ногах. Вскоре он смилостивился и заказал ей в подарок ружьецо поменьше. Она страшно им гордилась. Какие купеческие девчонки могли похвастаться собственным охотничьим карабином! Тут и мальчишки помрут завистью зеленой! И неважно, что друзей среди сверстников у Пыли не водилось. Ей хватало радости показывать язык и воображаемым.

Внимания у девочки для выслеживания зверя никогда не хватало. Была она рассеянной и отвлекалась на все подряд. Однако животные сами тянулись к Пыле. Она нежно трепала их по шерсти, а следом раздавался выстрел. Отец сперва диву давал, а опосля одобрительно клал натруженную руку на хрупкое плечо дочери и шептал, что та его талисман на удачу. Пыле полюбилась охота с отцом. Светлокудрая девочка, от коей пахло порохом. Было в том нечто неправильное. Точно священник, от которого несет женскими духами. Или палач с душевными глазами.

Но все изменилось после той последней охоты. Все кончилось так плохо, как только могло, и так хорошо, насколько вообще возможно.

↟ ↟ ↟

Пыля пробуждается, через пепел сознания, сквозь пурпурное марево. В висках пульсирует тупой болью. На языке терпкая сладость, а сам рот вяжет, как от хурмы. Девушка распахивает ресницы. Бестолково осматривается вокруг, морщится от боли. То не ее дом. Но с каменной стены слепо таращатся стеклянные глаза чучельной головы оленя. В их зрачках отблески пламени чадящей свечи. Воздух вокруг густеет. Наливается смолой. Пыля едва может вдохнуть. Ее легкие наполняются чем-то пряным и удушающим. Она вновь погружается в сон, проваливаясь в тягучее и липкое. Муха, угодившая в варенье. Но кто-то должен прийти и брезгливо вытащить ее черенком ложки. Сквозь патоку сна девушка слышит, как отпирается тяжелый дверной засов. Время пришло.

↟ ↟ ↟

Подступал туман к самым пяткам, стелился по земле, силился накрыть могильным саваном, придушить, уволочь, растерзать, сожрать. Он полнился голосами усопших, которые желали быть услышанными. Осенние сумерки сгущались, и темнота норовила распахнуть свои объятья. Две фигуры крались вдоль лесной гряды, припадая к отцветшему вереску. В следах их босых ног собирались мокрые лужицы, в коих не смело отразиться сумрачное небо. Разуйся, ступай босиком. Пусть земля тебя держит. Пусть не позволит призракам унести. Холод лизал нагие ступни, обжигая больнее огня. Но Людвиг терпел. Он слепо следовал за той, кто вела его сквозь жемчужный туман, сквозь зыбкий призрачный бал. Бал единой ночи в году. Этой ночи.

Лес дышал страхом. Но у Юшки в кармане имелась уловка: нужно твердо верить, что ты самая страшная тварь в чаще. Страшным тварям нечего бояться, пускай боятся их! Фейри ступала, вычерчивая углем на березовых стволах рисунки глаз. Пусть зрят. Пусть видят тех, кто крадется попятам. Тех, кто воровался среди тусклого света блуждающих огоньков, да плаксивой трели дудки фавна.

Из клубов тумана в полном безмолвии вышло небольшое шествие. Десять фигур в траурных одеяниях, четверо из которых несли на плечах потемневший гроб. Были сухи их глаза, были неподвижны тронутые восковой бледностью лица. Их шаг был ровен и невесом, чудилось они парили над землей. Похоронное шествие, начатое несколько веков тому назад. Что случилось в тот страшный день? Почему они до сих пор не сыскали покой? Почему даже мертвые продолжают скорбеть? Лишь вечность знала ответ.

Процессия прошла мимо и верно холод загробного мира дыхнул Людвигу в лицо. Он едва не задохнулся. Ему померещилась могильная гниль и скверна, но всего спустя мгновение нутро наполнил давно ставший привычным промозглый воздух со вкусом хвои и сырой земли. И лишь легкий привкус тлена остался на прокушенных губах.

— Не глазей. Не приметишь, как сиганешь следом. Не про тебя то, — прошелестело, где-то за спиной.

Поздно. Молодец заморгал, силясь прогнать фантомы нехорошего, муторного сна, что видел наяву. В волосах и ресницах запуталась морось, стекая по весноватым щекам она походила на слезы. Хмарь вилась метелицей, припорашивая белесым внезапно выцветший — будто поддернутый паутиной — мир вокруг. На темнеющих ветвях деревьев раскачивались пожелтевшие обглоданные кости — следы прошлогоднего пира. «Скрип-скрип», — скрипели позвонки. «Шкряб-шкряб», — терлись друг об друга ребра. Звериные? Человечьи? Какая нынче разница. Скоро-скоро, там повиснешь и ты, дружок. Дай срок.

МакНулли застыл. Некто незримый держал крепко, не дозволяя вырваться, да молодцу и не хотелось. Зачем? Куда спешить в этом паутинном мире? Здесь все не взаправду. Он сам не взаправду. Разве у взаправдашнего человека нету тени? А у него нет. И его нет. Хотя, вон сколько теней! И они все тянутся и тянутся к нему своими когтистыми лапами. Все мрак и пелена. И боль. Внезапная. Вспыхнувшая. Настоящая. Мигнувшая спасительным маяком. Кто-то до синяка сжимает его запястье. И глядит пытливо и зло звериными глазами цвета дождя и тумана. Чужое теплое живое дыхание щекочет кожу. Правильно, он пожаловал сюда не один. С им был кто-то. Тот, кто вел за собой.

— Поплыл? — зло шипели Людвигу в лицо. — А я говорила, дурное дело затеял! Не тому спасать, кто сам в петле болтается. Совесть за старые грешки грызет? Жить спокойно мешает? Ну погоди, голубчик, сейчас сожрет иное и жизнь станет не про тебя! Арш, внимаешь мне?!

Кто-то на него лютует. Но кто? Вспомнить бы имя. Дык его и не было. Не имя вовсе, но иное. Смешное и нелепое. Вертится на языке. Плещется на самом донышке. Не подцепить, не выловить ложкой сию гущу. Хлебай перехлебай похлебку эдакую! Точно!

— Юшка?

— О! Припомнил! — Баггейн разжала хватку, брезгливо обтерев руку об подол истасканной рубахи, верно парень был чумной или чумазый. — Воротился? Ну, как тебе прогулочка по грани? Понравилась? Запишешь в книжечку?

— Там...

— Не задумывайся над тем, что видел на Пустошах до рассвета. Мы с тобой гости небытия, — отрезала фейри, а затем приложила палец к губам, повелевая смолкнуть.

Полотно, на котором был лес озарилось слабым сиянием. Заместо сгинувшего в никуда траурного шествия из сумрачной тишины выскочило стадо белоснежных оленей. Под их копытами не смела треснуть ветка или прошелестеть опавшая листва. Они ступали совершенно беззвучно, не оставляя за собой следов. Их шкуры были сотканы из седых клочков тумана, а бархатные рога прорезали границы миров. С каждым их шагом вокруг становилось светлее, а на душе спокойней. И тени расступались пред их невесомым бегом, таясь под корнями деревьев. И ужас таял.

Людвиг страшился шелохнуться, дабы не спугнуть сих прекрасных созданий. От них невозможно было оторвать взор, они манили за собой.

— Горбатого могила исправит, — угрюмо подала голос Юшка, будто читала потаенные желания молодца, ровно книгу открытую. Мгновенно за сим последовал болезненный, но возвращающий на грешную землю щипок. — Провожатые тут не по твою милую душу, окстись.

Дикие Гончие — псы, созданные из тьмы и теней. Преданные спутники Дикого Охотника. Они выслеживали и загоняли слуа. Но далеко не всякая пропащая душа заслуживала столь жуткой кары. Вобравшие в себя свет и надежду призрачные олени сопровождали невинно павших в последний путь, освещая им дорогу до мертвых земель Мораны. Свет — это все, что у нас есть. Свет — это все, что у нас когда-либо было.

Свет погас.

Баггейн тряхнула нечесаной гривой волос и, повернувшись к человеку, строго, как учительница в воскресной школе, спросила:

— Вперед или назад? Ночь опускается. Бесовщина набирает силы. Намотай на ус, ближе к полночи сделается совсем невмочь. Тебя могут утянуть — не воротишься. Без тени, ты по что лодка без якоря, а вокруг ярящийся океан. Даже я тебя оттуда не выведу. Оно того стоит? Решай!

Туман сгущался. Чудно́, но именно в здешней мари Пустошей Орлиного Озера многие вещи для МакНулли начали проясняться. Будто бы ему следовало ослепнуть, чтоб прозреть. Заблудиться, чтоб сыскать. Людвига всегда тянуло в места пользующихся у добрых людей дурной славой, окутанных мрачной пеленой нечистой памяти. Дюжинная людская жизнь была ему не по нутру — его влекло к нечеловеческому. Он бродил по зыбким топям на радость всем болотникам и мавкам; по старинным кладбищам под зорким оком седовласого крыжацика, выискивая костомах; по безлюдным черным пляжам, среди обломков погибших кораблей, вслушиваясь в песнь прибрежных сирен. Силился прикоснуться к истине. И сколько бы он не обжигался, сколько бы не висел на волоске, сколько бы не ходил под колючей бедой — он не мог остановиться. Люди не бросают то, что завладело их сердцем. Даже под нажимом. Даже под страхом смерти. И в сей судьбоносный миг Людвигом двигал не ужас, а трепет.

— Вперед.

— Королобый...

Оборотень сердито сплюнула под ноги. Сдавалось, молодец и сам едва не светился изнутри, а вид у него слыл до того одухотворенный, верно тот без малого стоял на пороге святая святых, а вовсе не шлялся впотьмах по проклятым землям, рискую собственной шкурой. Чужой, к слову, тоже. От его искрящегося взора хотелось спрятаться или выколоть глаза. Хотелось заорать во всю глотку: «Не смотри, дурак, сгоришь! Ослепнешь!». Да толку? Ничего не изменится, ибо сей упоенный дурень готов и сгореть, и ослепнуть, и хоть что! Юшка чувствовал себя так, словно пыталась удержать голыми руками раскаленные угли. Никого невозможно уберечь от самого себя. Эту нехитрую науку она усвоила давным-давно.

— Жаль, тебе не по силам повесить и нам на шеи колокольчик заговоренный, — вдруг подал слегка осипший голос МакНулли, поминая оставшегося «сторожить» мельницу мохнатого быка травницы. Молодцу было и очень плохо и очень хорошо, как бывает после сильного потрясения. Но ясность ума возвращалась к нему столь же быстро, как и терялась. — Ничего бы не страшились. Эх, как бы...

— Его вешала не я.

— А кто? — подивился Людвиг.

— Идем, — отмахнулась от вопроса фейри. — Покуда блаженную не запекли. Не ты ли рвался вперед и с песней?

МакНулли лихорадочно сглотнул и чуть не запнувшись потрусил следом за баггейном. В его груди беспокойно стучало сердце, а губы против воли тихо шептали старый островной наговор. Навряд ли он убережет ту, за которой они ринулись сквозь эту жуткую ночь. Но быть может, он убережет самого Людвига от страшных мыслей. Хоть кого-нибудь. Сбереги.

Я буду молиться за твою душу,

Чтобы она не ведала стужи.

Я буду молиться за твое сердце,

Чтобы оно не стало зловредным.

Я буду молиться за твой сон,

Чтобы в паутине кошмара не запутался он.

Я буду молиться за твою судьбу,

Чтобы тропинки ее не завели в беду.

Я буду молиться за твою жизнь,

Чтобы пылала она блеском из-под ресниц.

Я буду молиться и за себя,

Чтобы суметь в нужный час отпустить тебя...

↟ ↟ ↟ 

Крыжацик — в белорусском фольклоре неупокоенный дух в облике седого ворона с человечьими глазами, обитающий в пределах границ кладбища. Крыжациком становится покойник, чей надмогильный крест был повреждены до совершения сорокадневных поминок.

Костомахи — встающие из могил покойники, сгнившие до костей.

Королобый — крепкоголовый, тупой, глупый.