Глава 19. Во мраке
Не было для нее тайной, что милость Его — приказ. Ни обойти его, ни воспротивиться...
Всяк уважающий себя замок ходами тайными хитросплетенными полнится повязан. Уходили те хода потаенные глубоко во сырую зень, точно кривые корни старого дуба. Витиевато змеились незримые под ногами несведущих. Служили спасением. Служили погибелью. Замковые туннели — мышиные норы, что под нужду разную выкопанные. Мышь она зверь домовитый, да расчетливый. Тута тебе парадный вход, там кладовая, а здесь гнездовая камера, уборная и черный ход. Люди — твари тоже прозорливые. Одни туннели выкапывались с тем, чтобы жители замка могли бежать, коли в страшный час тот захватят враги. Другие — во времена осад заделывались путями продовольственных поставок. Множество секретных камер сберегали ходы, где могли хорониться от врагов замковые, держали запасы и был вырыт сметный колодец для воды.
Сотни паутинок ходов, пронизывали замок и земли, прилегающие к оному. Под Алэйсдэйром произрастал, ни дать ни взять, целый подземный город. Сеть туннелей походила на мудрено путанный лабиринт — почто кошка с клубком ниток наигралась — местами прегражденный проржавевшими решетками. Встречались и небольшие комнатушки, соединенные коридорами, что были полностью затоплены водой. Не пройти, не проползти, не проплыть, а потеряться, как пить дать. Свои-то верный путь знают, а врагов запутать, сгубить —дело милое!
Долго блуждали человек без тени и дважды проклятая фейри по дремучим переходам, узким подземным коридорам. Где, нагнувшись в три погибели брели, где и вовсе на карачки припадали. Баггейн, чаялось, петляла по невидимой нити, ведомая, то ли чутьем звериным, то ли знаниями народца скрытого, что от люда смертного утаены.
Мелкотравчатая взвесь проникала в легкие, оседала в носу и горле липкой пленкой. Людвиг украдкой потирал зудящий нос, поминутно сглатывал горчащий слизистый ком, норовящий украсть последний хриплый вдох из воспаленной глотки. Старый ржавый фонарь коптил — отчего слезились уставшие глаза — давая куда больше теней, нежели света. Темнота под землей, куда никогда не проникал луч солнца иль свет луны, казалась густой и маслянистой. Оборотень тонула в ней сливаясь в единое ничто и лишь блеск огня, отражающийся в стеклянной сфере звериных глаз, позволял МакНулли не сбиться с пути. Он вновь был ведомым.
— А далеко нам путь держать?
— Зарезанный петух бегом добирается дня за два, — не оборачиваясь огрызнулась Юшка. Баггейн застыла на месте с поднятой передней ногой в неоконченном шаге. Без малого, борзая напавшая на след. Куцый хвост задрожал, как стрелка сбившегося компаса. Молодцу едва удалось усмирить в себе порыв не дернуть тот за кончик. В сердцах пробранившись оборотень отмерла и резко свернула за незримый ранее поворот. — Эти клятые туннели запутанны, как моя жизнь... Мохрех! И чаво тебе, пятигуз, дома-то не сиделось? Отлеживал бы себе весь день бока на перине да под периной, жевал сконы с вареньем из морошки, заедал гусем фаршированным рубленными потрохами, запивал бы домашним пиво. Чем не жизнь сытого поросенка? А там по осени заколют. Но нееет! Не человек, а куча бед!
Позади Юшки донесся громкий чих.
— Во, истину молвлю! Ну, окаянный, страшишься, чай тебя клопы постельные зажрут? Кровушку твою буйную попьют? Травануться...
— Кровушку мою им всю не перепить, — беззаботно сообщил МакНулли со значением, утираясь рукавом. Чуть-чуть и опалил бы, недотепа, фонарем каурые брови. То-то крику было! Но пронесло. — Провалялся бы я на перине день, два. Ну, а на третий уж совсем бы занемог. Ворочался да охал бы. То жарко, то холодно. Иль перья колют, иль перина на бок собьется. Не, эдакая лежебочья жизнь мне не по нутру.
— Не по нутру, — передразнила фейри козлиным блеющим голоском. — Гляди, скорехонько мятежное твое нутро будет выпотрошено и развешано по сучьям елок, воронью на поедание. Разуметь надо, когда нос совать, а когда на печке переждать, тьфу! — плюнула баггейн с досады. Что ты со святым упрямцем сделаешь?
Шагали далее во мраке тишины. Да тишины какой! Токмо и слышно — звучание собственных шагов да как старые стены туннеля потрескивают под тяжестью толщи земли. Тяжело им поди, горемычным. Раз где треснет и долго опосля мелкие камушки сыплются-сыплются, шурща змеиной чешуей. И страх берет, верно, не выдержат своды ноши неподъемной и тотчас обрушатся гостям незваным прямиком на головы их бедовые. Сгинешь — не прознает никто.
Невмоготу Людвигу в тишине душной сделалось. Мучительней, нежели в темноте глаз колющей. Он благоволил темноте. В ней исчезали тени. А в тишине эдакой страх его берет, будто и вовсе один одинешенка ты на свете белом. Не выдержал МакНулли и вновь первым молчанье повисшие расспросами разбил:
— А тут водятся пшувуши?
— Нет! — довольно лживо и поспешно ответила Юшка.
Не хватало ей для полного счастья, дабы парень метнулся тех разыскивать! Прорва тварей прямого и обратного мира на островах Кетхена владычествуют. Не меньше тварей и под землями островов срок свой коротают. Те же пшувуши тому пример. В царствах сих подземных гномов таборы, деревни и города. Вход ограждают черные камни, поросшие крапивой жгучей, коей пшувуши растапливают печи. Человеческому сыну или дочери вовек туда не пробраться, но и самим фейри без «ключа» домой не воротиться. Всяк пшувуши два яйца колдовских при себе всегда носить должён: красное и белое. Коснется красным яйцом камней черных — те вход и отворят. Белоснежное же яйцо спасает гномов в дальних странствиях. Коль пшувуши забредет далече от дома родимого, заплутает в краях незнакомых, то стоит ему бросить яйцо на землю, как оно само покатится путь-дорогу обратную указывая.
К людям пшувуши не теплы и не холодны, как почти весь народец скрытый. Встречи не ищут, зла не желают, благами не одаривают. Однако водится за ними грешок. Временами те крадут людских малолетних дочерей из отчего дома и утаскивают к себе под землю, где растят, как жен будущих. Не сносят пшувуши и дровосеков с лесниками. Те, сами того не ведая, своей вырубкой частенько заваливают входы в подземное царство сих фейри.
Людвиг, чай не девица на выданье и не бравый лесоруб, но отбивать его от местных супостатов, ой как, не охота. А тот все не унимался.
— А шигномануши?
— Нет!!!
— Ты уверена? — недоверчиво переспросил молодец, хмурясь. — Хотя, если посудить, то шигномануши селятся ведь в горных пещерах, а не в недрах мертвого вулкана... О-о-о, быть может нам повстречается сам Жыж?! Было бы славно!
— Славно?!
— Узреть его сравнимо мечте!
— Я даже диву давать не буду, коль твои мечты пересекаются с моими кошмарами, — выдохнула фейри с таким отчаянием, с каким обычно ходят топиться. — Придержи-ка килт, пресноплюй! И определись вконец: мы очертя голову несемся спасать блаженную или твоим недужным пристрастиям потакать? Учти, паплюх, я с первой-то идеей коротания вечерка не смерилась, а на вторую, хвост даю на отсечение, ни в жизни, ни в смерти не подпишусь!
Людвиг МакНулли — сам бедствие похлеще тех, коих волен учинять Жыж! Мается дух огненный бессонницей вечной. Бродит-колобродит он, не смыкая глаз в царствах подземных. Когда ходит тихонько — землю огнем свои греет. Когда расхаживает ходко — горит земля, а пожары сие истребляют леса, поля и пастбища. Вот и парень туда же! Стоило рябоватому ироду загореться очередной навязчивой идеей, как вокруг него начинало все пылать. Право слово, МакНулли проще прибить, чем среди непролазных дебрей его одержимости пробиться к зерну здравомыслия. Не таков он был, чтобы так просто от своего отступиться да с дурью расстаться.
Но не поспел человек слово ответное молвить, как налетел порыв ветра ярого. Взметнул он пыль да грязь, затушил фонарь, застелил глаза, пронзил грудь ледяными спицами, норовя посбивать путников с ног. Припала баггейн к земле, зарычала сквозь клыки стиснутые:
— Холера!
Кромешник, мать его за ногу! Злонравный ветряной дух, почто собака, которая лает да не кусает. Наговор на два вдоха — его и след простыл. Но в ночь Самайна оборотню потребовалось пять. Фейри пошатывало, а шерсть на загривке стояла дыбом. Ночка обещает выдаться веселой.
— Конопатый, тя там не сдуло?
Не было ей отзыва. Лишь мертвая тишина. На полу лежал разбитый фонарь и ни единой живой души рядом.
— Чтоб ты им подавился, — сплюнула Юшка, обождав немного, верно придя в себя после счастья такого нежданного. — Человек с возу, козе легче.
Если бы.
Баггейн рядит ушами. Тщится услышать серебряный манок. Но пока лишь звук крошащихся камней: шурх-шурх-шурх.
Неотвратимо.
↟ ↟ ↟
Пятигуз — ненадежный человек (с пятью жопами), положиться нельзя совсем.
Сконы — небольшого размера хлеб быстрого приготовления. Обычно делается из пшеницы, ячменя или овсянки, с разрыхлителем теста.
Шигномануши — живущие в горах и лесах маленькие человечки, которые хранят богатства, скрытые в пещерах.
Жыж — дух огня, который живет под землей и испускает из себя пламя.
Пресноплюй — болтун.