Вихорево гнездо

Однажды куколка смогла бежать, куда хочет. Но она вновь заперла себя в домике.

Давным-давно, когда на свете чудеса вовсю творились, Лавовое поле величалось иначе. Но коль уж вовсе побояться слукавить, то никак оно и не величалось, ибо некому было его тогдашнего величать. Росли на том безыменном поле травы зеленые, цветы пахучие, ютились в норах толстощекие лемминги, коими любили зимой промышлять хитромордые песцы да бесшумнокрылые совы, и не ступала там нога человека, который ох, и жуткий мастак прозывать все на свете белом! Веровал он, дескать, именем не наречешь, то ничто смыслом и не наполнится. Наивные они — люди. Но сказ сей не про них.

Вулкан могучий и древний, как сам мир на острове томился том. Бурлила раскаленная лава в нутре его, почто кровь в венах каменного великана. Но был кроток тот исполин нравом, да оттого страшнее гнев его нежданный делался. Первая и последняя ярая вспышка, прогремевшая в беззвездной ночи, едва не стерла с неписанных карт добротную часть острова. Повалил из кратера дым коромыслом. Взметнулся ввысь столб пепла пегого, прорезанный золотыми иглами молний. Вырвались из жерла горящие «бомбы»: сперва одиночные, затем целые залпы. Гудел вулкан и от сего утробного гула шел по коже мороз. Дрожала земля, расходясь рунами трещин. Тряслись осиновыми листами перепуганные кроны деревьев. Неслись неистовые потоки огненной реки укрывая собой некогда зеленеющее дышащее поле. Аж восемнадцать верст смогла пройти лава, прежде чем застыть навечно аспидной коркой, погребя под собой все живое. Поднявшийся в воздух пепел не таящим снегом осыпал остров. И прогремел взрыв. Он расколол вершину вулкана, отчего тот сделался ниже на добрых двенадцать аршинов. И мир колпаком накрыла тишина, нарушаемая лишь треском медленно гаснущих углей. Все закончилось также внезапно, как и началось.

Прошли зимы. Множество зим. Летели года стайкой, словно тучевые капли, что окропят по весне вересковые пустоши. Некогда могучий вулкан перестал походить на самого себя. От былого величия остался нетронутый растительностью холм. Ступили на остров первые люди. Рожали они детей, хоронили стариков, неслось время полноводной рекой. Ни один круг миновало Колесо года, покуда потомки давно канувших в небытие не возвели на кратере навеки уснувшего вулкана замок. Вернулась жизнь на шрамное поле. Жизнь упряма и всегда находит пути. Но и Смерь не промах. Родные сестрички не поделившие игрушки. Сколько нас возродилось и полегло в их бессчетной игре? Считать не пересчитать! А костяные счеты все стучат и стучат натянутыми позвонками. Тук-тук, тук-тук. Никогда не стихает их счет.

В мире, где все игры богов, только людская кровь настоящая.

↟ ↟ ↟

Замок Алэйсдэйр проступает из сырости и серости, подернутой разводами седого тумана. Щербатые зубья башен скалятся в почерневшее небо, грозясь впиться мертвой хваткой, отхватить кусок, сделав худым небесное полотно. В одной из тех зубоскальных башен томится девица. Множество побасенок по островам большим и малым королевства Кетхена звучат о пленницах подневольных. Похищали тех красных девиц колдуны треклятые иль драконы — гады ползучие. А вызволяли неизменно молодцы бравые луноликие. Но то в сказках, что столь сладостно льются из уст странствующих бардов под нежные звуки струн лютни. А в быту насущном оно как? Девицы спасают себя сами.

Орущую, извивающуюся угрем и царапающуюся аки дикая кошка, Пылю заперли в башне Алэйсдэйра к востоку от солнца, к западу от луны. Девушка отчаявшейся мухой билась в паутине схвативших ее потных рук, исхитрившись даже засадить кому-то коленом по самому дорогому месту, но куда ей было тягаться с широкоплечими здоровенными лбами в диковинных зеленых рясах! Ее, как несмышленого кутенка, скрутили узлом, разжали силой рот, чтоб влить неведомый отвар, а опосля отшвырнули за шкирку к стене и с холодящим скрипом закрыли за собой дверь. Ровно крышку гроба захлопнули. И травница осталась одна. Наедине со своими внутренними демонами и страхами. Скованная неизвестностью.

Пыля ломилась в толстенную дверь, покуда до крови не отшибла руки. Металась по «камере», загнанным в капкан зверем. Кидалась не стены, хваталась за волосы, кричала. Бестолку. Чего хотели ее безмолвные похитители? Отобрать жизнь? Отчего же не порешили на месте? Надругаться? Посему и опоили? Нет, девушка чего-то не видела, не понимала, упускала. Есть вещи пострашнее смерти. Ту истину она усвоила хорошо.

Густой и тяжелый запах окутывал малую комнату. От него ломило виски и клонило забыться сном. Вечным иль столь кратким, что сосновая игла, оторвавшись от лапчатой ветки, не поспеет коснуться земли. Пыля истомлено осела на обветшалый лежак. Силы ее покидали. Она подтянула коленки к груди и уронила на них понурую голову. Травница сидела ни жива, ни мертва. В ускользающем рассудке тенями проплывали неясные видения, бессвязные мысли. Отбитые кисти ныли свежими ссадинами. Припомнилась иная боль. Иная запертая дверь. В тот раз в нее ломилась не Пыля. То было несколько зим назад.

↟ ↟ ↟

Девушка вернулась из деревни с заходом солнца. На улице было ни светло, ни темно — с неба опустился туман, окутав тонкой вуалью мир вокруг. Туман нежно обнимал поросшие пушистым мхом менгиры, щекотал узловатые корни морщинистых дубов и лизал перепачканные подолы платья. Изредка выглядывала, затем вновь исчезала за тучами скромница луна. В сим белом молоке травнице грезились хороводы фейри, пляшущих в зарослях остролистого папоротника. Пыля воображала, как в серебре лунных лучей сияет и блестит их кожа, усыпанная капельками пота, точь-в-точь, звездной пылью. Однако в нынешней безграничной белизне ночи некому их разглядеть. Некому насладиться красотой их колдовского танца. Вдали кричала неясыть. Пустоши Орлиного Озера хранили покой. И никакого предчувствия беды. Его никогда не бывает.

Девушка едва поспела отпереть мельничную дверь, как от грубого толчка в спину она перелетела порог, кое-как изловчившись устоять, не пропахав носом пол. Впрочем, на ногах ей было суждено недолго быть. От последующего скорого тычка Пыля-таки брякнулась, содрав ладони и отбив колени. Травница силилась подняться, до сих пор не разумея, что творится, но ее вмиг припечатали к полу, надавив на затылок грязными брогами. С подошвы на щеку медленно стекали ошметки мокрой земли. В затылке билась боль, пред глазами плыло, но Пыля сумела усмотреть вторую пару брогов, выросшую перед ее лицом.

— К-кто вы? Чего хотите?

И как вышли к мельнице? Верно крались за девушкой по пятам. В деревне и на хуторах поверье ходит, мол, никто из люда смертного сюда дорожку сам сыскать не в силах. Верно, скрытый народец — нечисть лесная — не пускает: водят-водят, да в топкое болото иль беспросветный бурелом заводят. Редкого путника за ручку выведут. А коль выведут, значит должок за тобой числиться будет. Тут уж и не знаешь, чаво лучше: со свету сгинуть или должником у фейри слыть. Одна параша! Да и чего ловить-то на заброшенной мельнице той? Комаров с клещами кровушкой своейной кормить? Чай, почти под носом у леса ютиться. Тварей чащи дразнить. Недобрыми слухами место обросло. Но Пыли с того какая печаль? Волков бояться — зимой в тулупе не ходить.

Заместо ответа сверху послышалось хмыканье гадливое, пахнуло тяжелым бражным духом и на руку девушки с силой наступили. Раздался хруст, боль ярко вспыхнула и растянулась паутиной, отозвавшись в каждой костяшке. Травница взвыла. На глазах непрошенной росой выступили слезы, Пыля прикусила губу, силясь не всхлипывать чересчур громко. Сил храбриться почти не оставалось, да и зачем?

— Что, лоха, мнила, небось, про тебя паскуду не прознают? Совсем люд добрый за глуподырых баранов держишь! Чаяла не сведем концы с концами? Белье в монастырскую прачечную таскает, народ отварами пичкает. Живет себе девка одна на краю села в мельнице заброшенной, и никто из народца скрытого ее не трогает! Худо ты кроешься, ведьма!

Ведьма? Попутали ее с хитрой? Экая глупость несусветная! Ох, будь девица и впрямь чернокнижницей не ей в сей страшный час подвывать от страха и боли. Она б ответила обидчикам! Хотя, положа руку на сердце, истина не столь далека. Пыле есть за что расплачиваться. По меньшей мере за свое рождение. Расплата. Выходит, она настигнет ее здесь и сейчас? Вот так?

Голову перестали удерживать, и травница юрко свернулась клубком, чудом успев прикрыть лицо, ибо секундой позже ее начали пинать с двух сторон. Мир взорвался всполохами белой боли, которую следом сменила алая. Ребра хрустели сухими ветками, глаза заливало кровью из разбитой брови, во рту сделалось нестерпимо солоно. Девушке невмочь было даже кричать, лишь задыхаясь издавала она булькающие стоны. Ей двинули в живот и судорожно скорчившись Пыля не на шутку решила, что помрет прямо сейчас.

Побои прекратились, столь же резко, как и начались.

— Хватило тебе, ведьма? Коль урок усвоила, вали из наших краев, нечего тебе здесь делать! Да будь благодарна, что живой оставили! — Нападавший презрительно сплюнул. — От вас дохлых вреда едва ли меньше, нежели от живых...

— Нет, — хрипя прошипела девушка. Страх, боль и отчаяние смешались расплавленными металлами выковав чистую ярость. Будто пока нещадно метелили травницу задели в ней рычажок какой тайный, приводящий дрожащего человека в свирепое животное. Животное, что пробуждается, когда на весах уже не собственная жизнь, а ослепляющее желание утащить за собой в могилу. Лицо застыло кровавой маской, в прорезях которой испепеляющей злобой горели голубые бешеные глаза. — За такое не благодарят!

Пыля сцапала лежащее недалече поленом — коим, она подпирала по утрам дверь, дозволяя свежему ветру хозяйничать на мельнице — и что есть мочи треснула ближайшему нападающему под колени. Силенок в изувеченном теле на донышке, но бурлящая в венах грязной пеной злоба поддерживала невидимыми руками. Подсечка увенчалась успехом — первый мужик матерясь плюхнулся на задницу. Покуда его приятель вникал в суть, да дело, ему метко прилетело поленом в лоб. Улучив момент всеобщего замешательства, девушка наскребла оставшиеся силы и зайцем сиганула в кладовую. Ныне и не упомнить, каким чудом ей удалось единой уцелевшей рукой подтащить к двери тяжеленный мешок с мукой, заставив проход. Травница изможденно уперлась вспотевшим лбом в шершавую стенку, сипло дыша. Ее тошнило, а в висках стучали маленькими молоточками. Над глазом щедро кровила рана, застилая окружающее пунцовыми разводами. Запеклась кровь под носом, на губах, подбородке и шее. Волна ярости, ранее погребшая девушку с головой, таща за собой в бездну, отступила, оставив ее мокрой и дрожащей на берегу. Дурная ей на ум пришла затея. Пыле и в добром-то здравии, навряд ли вышло отбиться, а ныне она искалечена и в западне. Подлила масло в огонь, ничего не скажешь. Но соловьем разливать благодарности за то, что ее «великодушно» бросили живой сломанной и изувеченной?! Ни за что! Травница могла признавать сию боль за справедливую расплату. Но никак не благодарить за нее. Есть вещи выше сил простой смертной. Пусть и проклятой.

Глухой удар вывел девушку из транса. Содрогалась дверь под натиском. Из растянутой горловины мешка вылетали облачка муки, оседая на утварь вокруг. Пыля заскулила от страха. Боги, пусть они просто уйдут!

— Спасите, пожалуйста, — бессильно прошептала она, сглатывая горькие слезы.

Кто ответит на твой зов, пропащая душа? Божества слепы и глухи. Не видят твоих слез, не слышат твоих стонов и имени твоего не помнят. Но ежели однажды свернул не на ту дорожку, ведущую в беспросветную чащу, то взывай же к тем, кто в ее тьме живет. У сих тварей чуткие уши и острые зубы. И не думай, не думай, какую цену придется заплатить, протянув дрожащую руку навстречу когтистой лапе.

Тварь сомкнула клыки. Гнездо давно свито.

— Хоть кто-нибудь.

Тишина обрушилась на мельницу будто по щелчку пальца. И та тишина была громче любого крика. Нехорошая. Чужеродная. Жуткая. В ней делалось трудно дышать, не содрогаясь от звуков собственных вдохов. В ней не было места живым. В ней не было место Пыле.

Девушка несколько мучительно долгих секунд простояла без движения, прежде чем с трудом оттолкнула мешок в сторону, прижимая изувеченную руку к груди. На белой коже проступали синяки жутких размеров, само запястье распухло. Травница опасливо выбралась из укрытия, немедля угодив ногой в нечто липкое. Крик ужаса едва удалось подавить: перед ней растекалась темная лужа крови. И то была не ее кровь. Пыля вросла в стену. Лужа растекалась. Окрашивала доски, просачивалась в щели, казалось, вот-вот, и она поднимется вверх и дальше польется с потолка дождем. И девушка утонет. Утонет в этой крови.

Застывшие тела с перерезанными горлами, как звериные туши валялись посреди комнаты. Вот откуда натекло столько крови... Из вспоротых глоток. Круг замкнулся.

— Легко убить, когда не ждут удара?

Травница вздрогнула. На едином поплавке, среди алого моря — столе — восседала девушка. И не дюжинная деревенская девица, а из скрытого народца — фейри. Скупой лунный свет, заглянувший в оконце озарил серпы рогов в копне нечесаных кудрей, да чуткие козьи уши. Фейри сидела на самом краю стола беззаботно болтая босыми ногами и утирала нож о подол потасканной, будто с чужого плеча, рубахи. Когда незнакомка оторвалась от своего занятия и вскинула голову Пыля приметила светлые глаза с горизонтальными черточками зрачков. Смотреть в них было очень-очень неспокойно.

Фейри смерила девушку оценивающим взглядом. Чудной то был взгляд, будто это ей нестерпимо больно, будто ей переломали ребра и руку, едва не выбили все зубы и отбили кишки. И вместе с тем в том взгляде отчетливо читалось горячее желание внести в побои свою лепту. Точно рогатая девица жалела, что тоже не успела поизмываться. Пылю пробил холодный пот. У нее потекло по спине, платье мигом прилипло к телу.

Раскосые глаза, не моргая чутко надзирали за травницей. Фейри ухмыльнулась. Ухмылка та походила на оскал зверя. Но звери не улыбаются, они попросту намереваются тебя сожрать.

— С-спасибо, — еле шевеля разбитыми губами вымолвила Пыля. Кого и за что она благодарит думать не хотелось. Но дольше хранить молчание невтерпеж. И раз девушка не лежит третьим трупом, выходит жертвой она не намечена. По крайней мере пока.

Фейри скривилась.

— За такое не благодарят.

Возвратив травнице ее же слова, нечисть прытко соскочила со стола, даже не глянув куда ступает. Устроенная собственными руками бойня ее едва ли смущала.

— Пойду, покормлю волков, — бесцеремонно ткнула скрытая девица пальцем в покойников. — А ты, гала, приведи себя в порядок. Рожа заплыла. Смотреть тошно, того и гляди скопытишься.

Последующие дни Пыля провела в постели борясь за жизнь. Она, то проваливаясь в бред, то выплывая из него. Мельница безмолвствовала, но всякий раз выныривая из жара и боли девушка заставала на прикроватной тумбочке склянки с лекарствами, чашки с отварами и неизменно свежую веточку омелы в щербатой вазе. Травница улыбалась, падая в забытье. Ее жизнь вновь кому-то небезразлична. А, что спаситель, куда больше походил на душегуба ничуть не смущало. Проклятым — проклятые.

Когда жизнь Пыли перестала балансировать на грани, а рука вконец срослась, она испекла ныне не безымянной фейри благодарственный яблочный пирог. Юшка-таки и обомлела, окончательно сбитая столь радушным приемом. Непритворное изумление на ее хмурном лице стоило всех усилий.

С той поры Пыля испекла множество пирогов. Юшка лопала их вприкуску с глиняными тарелками, покуда девушка мстительно не заменила всю утварь на дерево да чугун. Фейри долго сетовала, правда пироги есть оттого не перестала. В душе травницы наступил хрупкий покой. Она почти не чувствовала колющих шипов ежевики, прочно оплетших ее сердце.

↟ ↟ ↟

Пыля вынырнула из патоки мрачных воспоминаний. Ржаво скрипнул дверной засов. Ну уж дудки, ну уж нет. Она вам не жертвенная телка, пусть и выглядит таковой! Юшка, вон, тоже коза, а нрав у нее большого злого волка! Гнев вновь затеплился в венах девы. Вопреки дурманящий отвару и дыму свечей травница решительно встала на ватные ноги. Внутри звенел гранитный стержень. Дверь едва успела распахнуться, а Пыля уж куницей метнулась. Много ли в том было проку? Много, коль отпора не ждут, а ровнехонько позади крутая лестница.

Этой ночью в замке Алэйсдэйр жизнь вновь обменялась со смертью.

↟ ↟ ↟ 

Лоха — дура.

Хитра — чародейка, ведьма.