Любовь с ядом

Я сидела на крыльце школы, глядя вниз и осознавая, что это мой последний день в Феодосии. Рядом сидела Аня, моя единственная подруга, и грустно говорила о том, как будет скучать по мне.

Брюнетка провела рукой по моим светлым волосам:
— Ты хоть найди там себе какого-нибудь сексуального мерзавца, по которому будешь страдать. Может, тогда не так скучно будет... и тебе, и мне.

Я рассмеялась.

Все-таки Аня умела поднять настроение. Мы дружили с самого детства, с первого класса, а сейчас нам уже по шестнадцать. Но теперь я должна была всё бросить и уехать. Всё из-за моей же совести. Я ненавидела несправедливость и ложь. Всегда всё должно быть честно — или никак

Слезы обожгли глаза, и я быстро отвернулась, делая вид, что разглядываю облупившуюся краску на школьных перилах. Не хотелось, чтобы Аня видела меня такой слабой. В нашей компании «сильной» всегда была я.

— Ну всё, перестань, — Аня крепко обняла меня, уткнувшись носом в плечо. — Ты же не в Сибирь уезжаешь. Тут ехать-то всего ничего.

— Дело не в расстоянии, Ань, — прошептала я, наконец позволив одной слезинке скатиться по щеке. — Такое чувство, что я уезжаю на похороны своей жизни. Раньше у нас были планы, выпускной, танцы до утра... А теперь я еду в старую дыру караулить маму и врать брату, что папа просто «задержался на съемках».

Я вспомнила, как еще три месяца назад мы жили в совершенно другом мире. Роман — мой отчим — был известным режиссером. В нашем доме постоянно крутились интересные люди, он швырял на стол пачки денег после удачных проектов, и я привыкла, что у нас есть всё: лучшая одежда, дорогая техника, статус.

Но за закрытыми дверями режиссер Роман  ставил совсем другие сцены. Сцены, где он был тираном, а мы с мамой — массовкой, на которую можно поднять руку, если сценарий его жизни шел не по плану.

Теперь всё рухнуло. Роман исчез, а вместе с ним испарились и его счета, и «друзья», и наше благополучие. Оказалось, что без его сомнительных гонораров мы — никто.
Дорога в новую реальность

Путь до Коктебеля в душном автобусе казался бесконечным. Мама всю дорогу смотрела в окно пустыми глазами. Её руки, привыкшие к дорогим кремам и безделью, теперь выглядели изможденными. Весь наш бюджет на ближайший месяц — это те крохи, которые она заработала вчера, принимая клиенток на маникюр прямо на нашей кухне до полуночи.
Пять женщин, пять пар ногтей — цена нашего переезда. Бывшая жена «того самого режиссера» теперь пилила ногти соседкам, чтобы нам было на что купить билеты.

Тёма ерзал на соседнем сиденье, прижимая к себе старый сценарий, который нашел в кабинете Романа.
— Юль, а папа снимет про нас кино в Коктебеле? Он обещал, что я буду главным героем.

Я сглотнула ком в горле, глядя на брата.
— Главным героем ты станешь и без него, Тём. Поспи.

Жилье, которое мама смогла снять на свои скудные заработки, оказалось в старом сером доме, бесконечно далеком от элитных коттеджей, к которым мы привыкли.
Когда мы зашли внутрь, в нос ударил запах сырости и старой пыли. Обои в цветочек местами отошли от стен, а на кухне стоял старый холодильник, который рычал, как раненый зверь. После нашей просторной квартиры с панорамными окнами это место казалось склепом.
— Это всё, на что хватило, Юль, — тихо сказала мама, не глядя мне в глаза. Она начала распаковывать сумку с лаками и пилками — её единственным инструментом для выживания в этом захолустье. — Разбирай вещи.

Я вышла на маленький балкон. Отсюда не было видно моря — только замусоренный двор и гора Кара-Даг, которая в сумерках казалась огромным спящим чудовищем. Где-то здесь, среди этих скал и съемочных площадок, куда Роман так любил ездить в «экспедиции», затерялся его след.

Я сжала перила так, что побелели костяшки.

Совесть грызла меня изнутри. Мама хотела просто забыть и выжить, превратившись в обычную маникюршу. Но я не могла. Я должна была узнать: убили ли этого «гениального творца», или он просто поставил свой лучший спектакль — собственное исчезновение, бросив нас гнить в нищете.

Почему Коктебель?
Переезд не был запланированным отпуском или поиском вдохновения. Это была эвакуация.

Когда Роман исчез, вместе с ним испарилась и иллюзия нашей безопасности. Спустя неделю в дверь нашей феодосийской квартиры начали стучать люди, которых я никогда не видела на его премьерах. Хмурые мужчины в кожаных куртках не спрашивали о его творческих планах — они спрашивали, где деньги. Оказалось, что «гениальный режиссер» задолжал огромные суммы за аренду оборудования, свет и какие-то мифические декорации для фильма, который он так и не начал снимать.

Мама тогда побледнела так, что я испугалась за её сердце. Выяснилось, что Роман подделал её подпись на документах. За один вечер мы превратились из уважаемой семьи в должников, на которых в городе смотрели либо с презрением, либо с жалостью. Квартиру опечатали, счета заморозили.

Коктебель стал единственным выходом. Там у маминой дальней родственницы осталась эта старая, полузаброшенная квартира в «хрущевке». Никто из кредиторов не подумал бы искать жену режиссера в этой серой пятиэтажке, среди развешанного во дворе белья и крикливых чаек.

Мы бежали ночью, забрав только самое необходимое. Я видела, как мама плакала в такси, пряча лицо в ладонях, пока я прижимала к себе спящего Тёму. Мы потеряли статус, друзей и будущее.

Единственное, что я взяла из кабинета отчима тайком от мамы — это его старый ежедневник. На одной из последних страниц была обведена дата и короткая запись: «Коктебель. Зеленая бухта. 16:00. Пирожные ».

Я не знала, что за «Пирожные» он планировал, но именно из-за этой строчки я заставила маму выбрать этот поселок. Я хотела посмотреть в глаза тому, кто лишил нас всего, и спросить: «Стоило ли оно того?»

Будильник прорезал тишину в шесть утра. Я открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в пожелтевший потолок нашей новой «резиденции». В Феодосии у меня была огромная кровать с ортопедическим матрасом, а здесь — скрипучая тахта, от которой ныла спина.

В ванной меня встретило тусклое зеркало и ледяная вода. Я знала: сегодня мой внешний вид — это мой щит. Если эти люди поймут, что мы на мели, они меня сожрут.

Мой образ
Я достала из чемодана то, что осталось от «прошлой жизни»: черные джинсы с высокой талией, идеально сидящие по фигуре, и объемный кашемировый свитер цвета овсянки. Он выглядел дорого и уютно одновременно. На ноги — массивные лоферы.

Макияж: Я решила сделать ставку на «холодную уверенность». Идеально ровный тон, чтобы скрыть следы бессонной ночи, немного бронзера на скулы и густо накрашенные ресницы. Вместо яркой помады — прозрачный блеск. Я выглядела как девушка, которая знает себе цену, даже если в кармане у неё сейчас лежало всего пару сотен на обед.

— Юль, завтракать будешь? — мама заглянула в комнату, уже с пилочкой в руках. Она выглядела бледной.
— Нет, мам, в школе перекушу, — соврала я, зная, что сэкономленные деньги лучше оставить на вечер.

В классе
Школа в Коктебеле была меньше нашей, и в воздухе отчетливо пахло хлоркой и старыми учебниками. Учительница литературы, Марина Геннадьевна — женщина с тугим пучком на затылке и взглядом, способным прожечь дыру в бетоне — завела меня в класс.

— Класс, внимание. Это Юлия Иванова. Она перевелась к нам из Феодосии. Прошу любить и жаловать, — отчеканила она.

В кабинете воцарилась мертвая тишина. Десятки глаз впились в меня, сканируя каждое движение. Я кожей чувствовала, как они оценивают бренд моего свитера, чистоту обуви и то, как я держу спину. В маленьких городках чужаков из города всегда встречают либо с завистью, либо с неприязнью.

На последней парте у окна я заметила его. Парень с густой копной кудрявых волос и неприятной, самоуверенной ухмылкой. Не мой типаж — слишком развязный, слишком «местный король». Он не просто смотрел, он нагло скользил взглядом по моей фигуре, словно выставляя оценку по десятибалльной шкале. Я видела, как он что-то шепнул другу, не сводя с меня масляных глаз. Противно.

— Садись на любое свободное место, Иванова, — сухо бросила учительница.

В этот момент кудрявая блондинка на третьем ряду активно замахала мне рукой, указывая на стул рядом с собой. Она улыбалась так широко, будто мы были знакомы вечность.

«Друзья мне не нужны», — напомнила я себе. Я приехала сюда не за девичьими секретами, а за ответами на вопросы, которые взрослые боятся задавать. Но чтобы что-то узнать, мне нужны были уши и длинные языки.

Я нацепила вежливую маску и направилась к блондинке. Если я хочу найти концы в истории Романа, мне придется стать частью этого спектакля.

— Привет, я Рита! — прошептала она, едва я опустила сумку. — Слушай, классный свитер. Настоящий?
Я лишь коротко улыбнулась. Нет блять штучный.

Последний звонок прозвучал как выстрел. За несколько часов я поняла, что Рита — местная «зажигалка». Она была шумной, веселой и, к моему удивлению, знала здесь абсолютно всех. Но я держала дистанцию. Нельзя было признаться ей, что этот кашемировый свитер — всё, что у меня осталось от прежней жизни, и что сейчас в моем кошельке пустота.

Мы вышли на крыльцо, и Рита вдруг замахала рукой кому-то у ворот.

— О, пацаны! — радостно крикнула она. — Юль, пойдем, познакомлю тебя с нашими.

Я не успела возразить. Рита уверенно потащила меня к группе парней. У забора, перешучиваясь, стояли Мел и Хенк. Мел что-то увлеченно рассказывал, размахивая руками, а Хенк с ленивой усмешкой слушал его, поправляя кепку. Но в центре, прислонившись к дереву, стоял тот самый кудрявый парень из класса.

Он курил, прищурившись от яркого солнца Коктебеля, и выглядел так, будто весь этот мир принадлежит ему одному. Увидев нас, он медленно выпрямился, отбросив окурок в сторону.

— Киса, Егор, Боря, знакомьтесь — это Юля! Она из Феодосии, — Рита сияла, явно довольная своей ролью «мостика» между нами.

Мел и Хенк кивнули, рассматривая меня с любопытством, но Ваня сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. От него веяло уверенностью и чем-то опасным. Он не стал смеяться или подкалывать, как остальные. Вместо этого он медленно, почти торжественно, протянул мне руку для знакомства.

— Ваня, — произнес он. Голос у него был низкий, с легкой хрипотцой, и в нем слышалась странная, тягучая уверенность.

Я посмотрела на его ладонь, а затем подняла взгляд на его лицо.
Наши глаза встретились, и мир вокруг словно перестал существовать. Это было странное, пугающее чувство — смесь липкого страха и дикого, неконтролируемого влечения, которое разлилось по телу тяжелым, пульсирующим теплом. У меня перехватило дыхание, а внизу живота предательски и сладко потянуло.

Я не протянула руку в ответ. Просто стояла и смотрела, как его взгляд медленно, почти физически ощутимо, сканирует мою фигуру снизу вверх. Это было так нагло и так сексуально, что я почувствовала, как щеки начинают гореть.

— В Феодосии все такие неразговорчивые? — Ваня чуть склонил голову набок, и его губы тронула едва заметная, опасная ухмылка.

— Только с теми, кто слишком много на себя берет, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, хотя внутри всё дрожало от этого странного электричества между нами.

Ваня медленно убрал руку в карман джинсов, продолжая сверлить меня взглядом, от которого по коже бежали мурашки.

— Ну, ничего, — прошептал он так, чтобы слышала только я. — В Коктебеле у всех развязываются языки. Вопрос только в том, кто будет спрашивать.

Он стоял так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Это подавляло и возбуждало одновременно.

— Рит, мне пора, — бросила я, резко развернувшись.

Я прошла мимо него, намеренно задев его плечом.
В секунду столкновения меня обдало волной такого жара, что на мгновение потемнело в глазах.
Я не оглядывалась, но кожей чувствовала, как Ваня провожает меня взглядом, а Мел и Хенк что-то негромко спрашивают у Риты за моей спиной.

Я приехала сюда искать правду о пропавшем отчиме, но, кажется, нашла нечто гораздо более опасное. Ваня смотрел на меня так, будто уже знал все мои секреты — и это пугало меня больше всего.

Дни в школе тянулись однообразно и скучно. С Ритой мы в принципе нашли общий язык — она была как открытая книга, шумная и беззлобная. А вот с Ваней всё было иначе. Я изо всех сил старалась с ним не говорить, но он будто поставил себе цель — постоянно напоминать о своём присутствии.

Он то и дело старался как-то невзначай дотронуться до меня: то плечом в узком коридоре, то рукой, когда забирал со стола листок. Или бросал короткие, двусмысленные фразы, от которых у меня по спине пробегал холодок. Я не понимала, почему он это делает. Это была игра? Проверка на прочность? Или он просто привык, что все девчонки в этой школе тают от его взгляда?

В пятницу, на большой перемене, Рита буквально прижала меня к подоконнику.
— Юль, сегодня у Локона на даче тусовка. Костер, музыка, все наши будут. Погнали? Тебе нужно развеяться, а то ты вечно как туча.

Желания идти не было никакого. Шумные компании, дешевое вино и разговоры ни о чем — последнее, что мне сейчас требовалось.