Охумути ёё
Но внутри что-то щелкнуло. На таких тусовках у людей развязываются языки. Может, там, в неформальной обстановке, я услышу хоть слово о Романе?
— Ладно, — выдохнула я. — Я приду.
Времени на сборы практически не было. Дома мама снова задерживалась у клиентки, а Тёма капризничал, требуя внимания. Я быстро закинула вещи в стирку и, пока ждала, набрала Аню. Мне жизненно необходимо было услышать голос из «прошлой жизни».
Я пересказала ей всё: и нашу нищету, и странную квартиру, и то, как меня бесит этот Кислов со своими вечными прикосновениями.
— Подожди, — перебила меня Аня, и я прямо услышала, как у неё загорелись глаза на том конце провода. — Фиг с ней, с квартирой. Ты лучше скажи: этот твой Кислов... он симпатичный?
Я замерла с телефоном в руке, глядя в мутное зеркало прихожей. Перед глазами тут же всплыли его кудри, наглая ухмылка и тот темный, обжигающий взгляд, который он бросил на меня сегодня утром.
— Ань, это неважно, — попыталась я уйти от ответа. — Он мерзавец. Ведет себя так, будто я его собственность.
— Юля! — застонала подруга. — Ты не ответила на вопрос. Если он урод, ты бы просто сказала «бе». А раз злишься — значит, там есть на что посмотреть. Ну? По шкале от одного до десяти?
Я вздохнула, прислонившись лбом к прохладному стеклу.
— Девять, Ань. Наверное, девять. Но это ничего не меняет.
— Он просто хочет тебя, — хохотнула Аня. — Ладно, иди на свою тусовку. И накрасься поярче. Если собираешься выуживать информацию, используй всё оружие, которое у тебя есть.
Я положила трубку. «Используй оружие». Легко сказать. Я достала из косметички единственную темную помаду и посмотрела на свое отражение.
Для весеннего Коктебеля мой «виниловый» план пришлось утеплить, но от этого он стал только эффектнее. Я надела короткую красную юбку из плотной кожи — она сидела жестко и дерзко. Под нее — черную водолазку из тонкой шерсти, которая облегала фигуру как вторая кожа, подчеркивая грудь и тонкую талию.
Но главной деталью стала огромная черная косуха с мужского плеча. Я накинула её сверху, не продевая руки в рукава — просто на плечи, как плащ. Контраст между грубой кожей куртки и ярким алым цветом юбки выглядел просто сногсшибательно. На ногах — плотные черные колготки и тяжелые ботинки Dr. Martens, в которых не страшно идти по разбитым дорогам поселка.
Макияж и Духи: Я сделала акцент на губах — темно-вишневый матовый финиш, почти черный в тени. Глаза оставила почти нетронутыми, только густой слой туши, чтобы взгляд казался тяжелее.
Духи — Black Opium. В прохладном весеннем воздухе запах горького кофе и ванили стал еще острее, он буквально «звенел» вокруг меня.
Рита приехала на такси ровно в восемь. Она была в светлых джинсах, объемном худи и дутой жилетке — местная девчонка, которая знает, что у моря весной не до нежностей. Рита была из тех, у кого всегда есть деньги на счету и улыбка на лице. Она даже не спросила, почему я молчу всю дорогу — просто включила музыку погромче и оплатила такси, не глядя на счетчик.
— Ого, Юлька... — выдохнула она, когда мы вышли у ворот дома Всеволода . — Ты как из фильма про плохих девчонок. Пойдем, покажем им, кто тут главная героиня.
Воздух в Коктебеле был пропитан солью и дымом от костра. Мы зашли во двор, и я сразу почувствовала, как мой красный цвет разрезает синие сумерки. Возле большого костра, в кольце парней, стоял он.
Он был в черном худи и потертых джинсах. Увидев нас, он не заулыбался. Наоборот — он медленно выпрямился, и я увидела, как его челюсть напряглась. Он проследил за моими ногами в черных колготках до края красной юбки, а потом поднял взгляд к моим вишневым губам.
Я сидела, сжимая в руке стакан с дешевым алкоголем. Танцевать и быть в центре внимания я не любила, поэтому просто наблюдала за остальными. Рита уже вовсю обнималась с каким-то блондином. Хенк слушал Мела. Парень постарше — Гена — сидел недалеко от меня. Он был на удивление веселым: постоянно травил шутки, громко хохотал и подбрасывал дрова в костер, заставляя искры лететь до самого неба.
Ну а Кислов... Кислов сосался с какой-то красноволосой девицей, нагло облапывая её прямо у всех на виду.
Я сделала глоток. Горло обожгло дешевым пойлом, но я даже не поморщилась. Смотреть на Ваню было противно. И всё же я ловила себя на том, что мои глаза то и дело возвращаются к ним. Красноволосая буквально вросла в него, а он прижимал её к себе с такой ленивой уверенностью, что во мне закипала какая-то злая, черная ревность, которой я не находила оправдания.
«Девять баллов, Аня? Полный ноль», — подумала я, отворачиваясь к огню.
— Эй, Феодосия! Чего грустим? — Гена пододвинулся ко мне, широко улыбаясь. От него пахло костром и хорошим настроением. — Вид у тебя такой, будто ты планируешь захват мира, а не тусовку. Расслабься! Мел, тащи еще стакан для гостьи!
— Спасибо, Ген, мне и этого хватает, — я чуть приподняла свой стакан.
— Ну, как знаешь! Если что — я за пультом, заказы на музыку принимаются в виде танцев, — он подмигнул мне и пошел к колонке, на ходу отвешивая шутливый подзатыльник Хенку.
Я снова посмотрела в сторону Вани. Красноволосая девица что-то шептала ему, потираясь носом о его щеку, но Ваня вдруг замер. Его взгляд, до этого расфокусированный, внезапно впился в меня сквозь дым костра. Он медленно отстранил девушку — не грубо, но твердо, — и что-то коротко ей бросил. Та недовольно фыркнула и ушла в сторону дома.
Я сделала глоток, но алкоголь уже не лез в горло. Гена, наш «диджей» и душа компании, вскочил на ноги и хлопнул в ладоши, перекрывая музыку.
— Так, народ! Хватит киснуть по углам! — проорал он с широкой улыбкой. — Играем в «Бутылочку», но по-нашему, по-коктебельски. На кого покажет горлышко — тот выполняет действие от ведущего. И никаких отказов, иначе — штрафной стакан залпом!
Толпа с энтузиазмом подхватила идею. Ребята начали усаживаться в неровный круг прямо на затоптанную траву. Рита, смеясь и не выпуская из рук своего блондина, потянула меня за собой. Я оказалась между ней и Хенком, а прямо напротив, по другую сторону костра, опустился Кислов.
Только сейчас, когда он оказался в паре метров от меня, я заметила, что его зрачки расширены настолько, что почти съели радужку. Ваня был явно под чем-то. Он сидел, широко расставив ноги, и его взгляд — затуманенный, но пугающе фиксированный — был прикован к моим коленям под красной кожей юбки.
Гена крутанул пустую бутылку из-под вина. Она долго вращалась на плоском камне, поблескивая в свете гирлянд, и, замедляясь, остановила свое горлышко точно на мне.
— О-о-о! Феодосия в игре! — Гена потер ладони, в его глазах заплясали озорные искорки. — Так, Юлька... Задание будет серьезное. Раз уж ты у нас новенькая, должна выбрать любого парня из круга и... — он на секунду задумался, бросая взгляд на притихшего Ваню. — И прошептать ему на ухо самое дерзкое, что ты о нем думаешь. Но так, чтобы мы по его лицу поняли — ты попала в точку!
В кругу повисла тишина. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Отказаться — значит выпить залпом еще один стакан того суррогата, от которого и так подташнивало. Принять вызов — значит подойти к нему.
Я медленно поднялась. Косуха соскользнула с моих плеч на траву, оставляя меня в одной черной водолазке, которая на фоне огня казалась почти прозрачной. Я видела, как Ваня сглотнул, не сводя с меня «стеклянных» глаз.
Я подошла к нему и опустилась на корточки. От него исходил жар, перемешанный с химическим запахом и мятой. Я наклонилась к самому его уху, чувствуя, как его кудри щекочут мне лоб.
— Ты выглядишь жалко, когда пытаешься спрятаться за таблетками, Киса, — выдохнула я, вкладывая в голос всю ту злость, что накопилась за день. — Думаешь, та девица сделала тебя круче? Ты просто боишься смотреть на мир трезвым, потому что знаешь — в нем ты никто.
Я уже собиралась отстраниться, довольная собой, но Ваня среагировал молниеносно. Несмотря на свое заторможенное состояние, он мертвой хваткой вцепился в мое запястье. Его пальцы были ледяными, несмотря на близость костра.
— А ты, значит, у нас совесть Коктебеля? — прохрипел он мне в самые губы. Его дыхание обжигало, а взгляд стал таким острым, что мне захотелось зажмуриться. — Приехала из своей Феодосии, нацепила красную юбку и думаешь, что можешь читать мне нотации?
Он дернул меня на себя, заставляя потерять равновесие. Я уперлась ладонями в его твердую грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Все вокруг заулюлюкали, кто-то свистнул. Гена довольно захохотал:
— Воу! Кажется, Юлька нашла больное место!
— Воу! Кажется, Юлька нашла больное место! — заорал Гена, и круг взорвался свистом и смехом.
— Да ладно тебе, Вань, — хмыкнул кто-то из парней. — Расслабься, это ж не камера Романа.
Слова повисли в воздухе.
Я замерла.
Сердце будто пропустило удар.
— Какая ещё камера? — спросила я слишком быстро.
Смех вокруг начал стихать. Локонов, тот самый парень с короткими волосами и вечной ухмылкой, понял, что ляпнул лишнее. Он поёрзал на месте, отвёл взгляд.
— Да так... — пробормотал он. — Забей.
— Нет, погоди, — я повернулась к нему всем корпусом. — Ты сказал «камера Романа». Какого Романа?
— Юль, — резко вмешался Кислов, — игра продолжается. Не устраивай допрос.
Я даже не посмотрела на него.
— Локонов? — повторила я спокойно, но внутри всё сжималось. — Я просто спросила.
Локонов усмехнулся, но вышло криво.
— Режиссёр один. Был тут. Всё снимал подряд. Думал, что если нажмёт «rec», то ему всё можно.
— Был, — я зацепилась за слово. — А сейчас где?
— Не знаю, — он пожал плечами слишком демонстративно. — Уехал, наверное.
— «Наверное»? — я наклонила голову. — Или «перестал снимать»?
В кругу стало неуютно тихо. Даже музыка из колонки будто ушла на второй план. Кто-то кашлянул, кто-то нервно засмеялся.
— Юль, — снова подал голос Гена, уже без веселья. — Хочешь — крути бутылку дальше. Не хочешь — пей штрафную.
Тишина длилась всего пару секунд — ровно столько, сколько нужно, чтобы стало неловко.
— Да ну вас, — первым сдался Локонов, криво усмехнувшись. — Нашли тоже тему. Режиссёр, камера... Выпили лишнего — вот и понесло.
Он хлопнул ладонями и резко сменил тон:
— Гена, давай музыку нормальную, а то все как на поминках сидим.
Гена мгновенно подхватил.
— Во-во! Кто за «Кино»? Или давайте что-нибудь поживее!
Колонка загрохотала, кто-то радостно заорал, круг распался. Несколько человек встали танцевать прямо у костра, Рита снова оказалась у кого-то на коленях, смех вернулся — громкий, показной, будто ничего и не было.
Я тоже улыбнулась. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы не выглядеть странной.
— Всё, Юль, — наклонилась ко мне Рита, перекрикивая музыку. — Забей. Тут каждый второй «что-то знает».
— Ага, — кивнула я. — Перегнула палку.
Слова дались легко. Слишком легко.
Я снова взяла стакан, сделала маленький глоток и больше не задавала вопросов. Слушала вполуха, иногда смеялась, даже позволила Гене втянуть меня в дурацкий танец у костра. Я делала всё правильно — так, как делают люди, которые не хотят выделяться.
Но внутри я уже приняла решение.
Я видела, как Локонов избегает моего взгляда.
Как Гена не подходит больше близко.
Как Кислов больше не трогает меня, но иногда смотрит — долго, внимательно, будто что-то взвешивает.
И именно это убедило меня окончательно.
Если продолжу давить — они сомкнутся.
Если притворюсь, что мне всё равно — кто-то обязательно расслабится.
Я откинулась назад, подставляя лицо теплу костра, и позволила себе быть просто девчонкой в красной юбке на весенней тусовке у моря.
Пусть думают, что тема закрыта.
Пусть решат, что я не опасна.
Иногда тишина — лучший способ заставить людей говорить.
От лица Кислова
Тусовка сдохла сама по себе — без финала, без хлопков. Просто в какой-то момент стало понятно: всё, хватит. Костёр догорел, музыка выдохлась, люди разъехались, будто их и не было.
Мы уехали на базу вчетвером — я, Гена, Мелл и Хенк. В машине пахло гарью, холодным морем и усталостью. Никто не включал музыку. Только фары резали тёмную дорогу.
Гена вёл, постукивая пальцами по рулю.
— Странная девчонка эта... Юля, — сказал он наконец, будто между прочим. — Не тусовочная. Сидела, смотрела, будто ищет что-то. Или кого-то.
Я усмехнулся, глядя в окно.
— Да брось. Таких полно. Берёт на себя много, вот и всё. Думает, что мир крутится вокруг её мыслей.
Мелл фыркнул с заднего сиденья.
— Все вы так думаете, пока не прилетает.
Хенк молчал дольше всех. Как всегда. Он вообще редко говорил просто так. Я уже почти забыл о разговоре, когда он вдруг подал голос — тихо, задумчиво:
— Не знаю, Кис... Батя рассказывал. Она как-то приходила в полицию. Спрашивала за Романа.
Слова повисли в салоне, как дым.
Гена сбросил скорость.
Мелл перестал ковыряться в телефоне.
Я почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось.
— В полицию? — переспросил Гена. — Ты уверен?
— Батя не врёт, — пожал плечами Хенк. — Говорил, странная была. Настойчивая.
Несколько секунд ехали молча. Дорога стала хуже, колёса глухо стучали по ямам.
— Тогда всё ясно, — наконец сказал Гена и усмехнулся. — Охомути её, Кисуня.
Я повернулся к нему.
— И чем это поможет?
— Ну как, — вмешался Мелл. — Как минимум подозрений на нас не будет. Влюблённый человек — это безопасный человек. А если безопасный, значит тупой.
Я не удержался и заржал.
— Мел, так ты тоже, получается, тупой, раз за Бабич бегаешь как пёс.
Мелл резко поднял голову.
— Закройся, блохастый.
Гена хмыкнул, Хенк снова ушёл в себя. А я смотрел в темноту за стеклом и думал о красной юбке, о вишнёвых губах и о том, как она смотрела — не как девчонка, а как человек, который уже что-то понял.