Жар
Мой шок от этой информации был настолько сильным, что казалось, будто на меня внезапно вывалили сугроб ледяного снега. Дыхание перехватило, а в ушах зашумело. Роман и Анджела... Эта картинка никак не укладывалась в голове, вызывая лишь чувство липкой брезгливости. Но нужно было приходить в себя. Вокруг всё продолжало кружиться в каком-то безумном ритме: музыка била по вискам, ребята уже окончательно расслабились, находясь под действием алкоголя и чего-то покрепче.
Я сидела на кожаном диване, чувствуя его холодную поверхность сквозь тонкую ткань платья. Столик с выпивкой был совсем рядом, но я к нему не притрагивалась. Мне нужна была ясная голова.
Мой взгляд автоматом прилипал к Ване. Нет, я не хотела признавать это симпатией — после всего, что я узнала о мужчинах в своей семье, слово «доверие» было для меня ругательным. Скорее, это был животный интерес. Было странно и даже пугающе интересно наблюдать за ним, за тем, как он двигается, как меняется его лицо, когда он думает, что за ним никто не смотрит.
В комнате стало невыносимо душно. Ваня, стоявший всего в метре от меня, резким движением стянул с себя черную футболку и небрежно кинул её на край дивана.
Я не смогла удержаться. Мой взгляд, словно против моей воли, скользнул по его торсу. Рельефные мышцы, чёткие линии плеч и какая-то первобытная, грубая сила, исходившая от него. На фоне танцующей, обдолбанной толпы он казался пугающе живым и настоящим. Я попыталась быстро отвести глаза, уставившись на пустой стакан на столе, но было поздно.
Ваня заметил мой взгляд. Он не стал смущаться или отворачиваться. Наоборот, он медленно повернулся ко мне, и на его губах заиграла та самая наглая, самоуверенная ухмылка, которая так бесила и притягивала одновременно.
— Нравится вид, Феодосия? — спросил он, понизив голос так, что я почувствовала вибрацию в груди.
Он сделал шаг ближе, перекрывая мне обзор на остальную комнату. Теперь передо мной был только он — его горячая кожа, запах табака и тот самый кожаный браслет на его запястье.
— Я просто смотрю, как ты портишь себе легкие, — соврала я, кивнув на зажатую в его пальцах сигарету, хотя сердце в этот момент решило устроить чечетку.
— Ложь тебе не идет, Юль, — Ваня опустился на корточки прямо перед моим диваном, так что его лицо оказалось на уровне моего. — Ты смотришь совсем не на сигарету. И я не против. Смотри сколько хочешь, если это поможет тебе расслабиться.
Его глаза, затуманенные и темные, впились в мои. В этот момент я почувствовала, что за этой ухмылкой скрывается что-то еще. Какая-то тяжесть, которую он пытался заглушить этой тусовкой.
— Почему ты такой? — вдруг спросила я, забыв про осторожность.
Ваня замер. Его улыбка чуть померкла, а пальцы, которыми он вертел зажигалку, остановились.
— Какой «такой»? Красивый? Опасный? Или просто тот, кто тебе нужен прямо сейчас?
Он протянул руку и аккуратно, самыми кончиками пальцев, провел по моему колену. Кожа к коже. Электрический разряд прошил меня до самых кончиков пальцев.
От лица Вани
Я чувствовал на себе её взгляд. Жаркий, изучающий, почти осязаемый. Она пыталась смотреть куда угодно — на стаканы, на танцующих идиотов, на облупившуюся стену — но всё равно возвращалась ко мне. Я специально снял футболку, зная, какой эффект это произведет. Юля сидела на диване, сжатая, как пружина, и я видел, как расширяются её зрачки, когда я подхожу ближе.
Я уже готов был склониться к ней, чтобы почувствовать этот чертов запах кофе и ванили, как вдруг на плечо легла тяжелая рука.
— Ваня, на пару слов. Срочно, — голос Гены прозвучал над самым ухом.
Я едва сдержал рык. Медленно выпрямился, бросив на Юлю короткую ухмылку, мол, «никуда не уходи», и отошел с Геной в темный угол за колонкой.
Гена выглядел дерганым. Он впился в меня взглядом, в котором не было ни капли дружелюбия — только расчет.
— Сейчас, — прошипел он, кивая в сторону дивана. — Именно тот момент, понимаешь, друг? Она поплыла. Иди и дожимай. Охомутай её так, чтобы она завтра проснулась и думала только о тебе, а не о том, куда делся режисер.
Я поморщился, доставая сигарету.
— Ген, ну она вообще не в моем вкусе. Слишком правильная, слишком «совесть Коктебеля». Ты же знаешь, мне такие не заходят.
Гена резко подался вперед, хватая меня за край джинсов.
— Ваня, мне всё равно на твой вкус, понял? Давай не выебывайся. На кону наши шкуры. Если она начнет копать и найдет то, что не надо — мы все пойдем на дно вслед за режиссером. Влюби её в себя, стань её единственным миром. Это приказ, если хочешь.
Я посмотрел на Гену. Внутри закипала злость, но я понимал — он прав. Мы повязаны кровью, и эта девчонка — единственная ниточка, которая может привести к нам ментов.
Я бросил окурок на пол, раздавил его подошвой и молча кивнул.
От лица Юли
Ваня вернулся быстро. Его лицо было непроницаемым, но в глазах плясали какие-то опасные искры. Он не сел рядом, а просто протянул мне руку.
— Пойдем отсюда. Слишком шумно, — прохрипел он. — Хочу тебе кое-что показать. Тут есть комната, где никого нет.
Я колебалась всего секунду. Любопытство и это странное, тягучее влечение оказались сильнее страха. Мы прошли через темный коридор в самую дальнюю часть. Ваня толкнул тяжелую дверь и запер её на засов, как только мы вошли. В комнате было темно, только лунный свет из окна ложился на пол неровными полосами.
— И что ты хотел показать? — тихо спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он не ответил. Вместо слов он сделал шаг и прижал меня к стене. Его тело, всё еще обнаженное по пояс, обдало меня жаром. Ваня положил руки на стену по обе стороны от моей головы, лишая возможности сбежать.
— Тебя, — выдохнул он мне в губы. — Хотел показать тебе, как ты на самом деле этого хочешь.
Его ладонь медленно легла на мой бок, а затем скользнула выше, к талии. Я почувствовала, как по телу прошла судорога. Его прикосновения были уверенными, почти властными. Когда его пальцы коснулись открытой кожи на спине, я невольно выгнулась навстречу. Внизу живота разлилось такое тяжелое, пульсирующее тепло, что я поняла — моё белье уже вовсе мокрое, и эта правда пугала меня больше всего на свете.
Ваня почувствовал мою реакцию. Он стал смелее, его рука накрыла мою грудь сквозь тонкую ткань платья.
И тут меня прошиб резкий, животный испуг.
Это было слишком. Слишком быстро, слишком честно, слишком похоже на то, как Роман брал то, что хотел. Я вдруг осознала, что не контролирую ситуацию. Что я для него — просто очередная девчонка с тусовки.
— Нет... — я резко уперлась ладонями в его горячую грудь и с силой оттолкнула его. — Стой!
Я отпрянула в сторону, едва не споткнувшись, тяжело дыша. Ваня замер. Его руки всё еще были приподняты, а в глазах читалось недоумение, которое быстро сменилось догадкой. Он смотрел на моё бледное лицо, на то, как я дрожу, и, кажется, до него дошло.
— Черт... — выдохнул он, опуская руки. — Ты... ты серьезно?
Он понял. Понял по моему испуганному взгляду и тому, как неумело я пыталась закрыться руками. Я была девственницей, и для него, привыкшего к легким победам, это стало ледяным душем.
— Ваня, ты что вообще делаешь? — выкрикнула я, чувствуя, как к горлу подступают слезы обиды. — Ты думал, если я приехала из города и надела это платье, то я сразу... так? Не надо больше так. Никогда.
Я рванулась к двери, судорожно дергая засов. Мне нужно было уйти. Срочно. Пока он не увидел, как сильно я на самом деле напугана — не им, а тем, что я чуть было не позволила себе потерять голову.
Я стояла, прижавшись спиной к холодной двери, и чувствовала, как горят мои щеки. Ваня стоял в паре шагов, его полуобнаженное тело в лунном свете казалось высеченным из камня, а тяжелое дыхание заполняло всю комнату.
— Ваня, что ты вообще делаешь? — выдохнула я, голос дрожал, но я старалась говорить твердо. — Мы даже не целовались ни разу! Для меня это всё серьезно, понимаешь? Это не просто... не просто эпизод на тусовке. У нас даже базового общения нет, мы толком не разговаривали ни о чем, кроме колкостей.
Я сглотнула ком в горле, глядя, как его лицо каменеет.
— И вообще, я не хочу этого. Мне это не нужно сейчас.
Ваня резко шагнул вперед, сокращая расстояние. Его спокойствие лопнуло, как натянутая струна. Он выглядел не просто удивленным — он был в бешенстве. Видимо, наставления Гены и мой внезапный отпор создали в его голове гремучую смесь.
— Серьезно? — выплюнул он, и в его голосе послышался яд. — Ты сейчас будешь мне лекции по морали читать, Иванова
Он зло усмехнулся, глядя на меня сверху вниз, и в этом взгляде было столько презрения, что мне захотелось сжаться.
— Решила в «недотрогу» поиграть? Решила корчить из себя тяжелодоступную королеву, которая ждет принца и душевных бесед? Да брось! Смотрела на меня так, что у самой искры из глаз летели... А теперь включаешь святошу? На самом деле ты просто боишься! Боишься, что тебе понравится, и ты перестанешь быть такой правильной и идеальной!
— Ты такая же, как все, — прошипел он, подходя вплотную. — Просто обертка подороже.
— Заткнись! — выкрикнула я, замахиваясь, чтобы влепить ему пощечину.
— Не смей, — предупредил он низким, вибрирующим голосом.
Я замахнулась, и на этот раз он не успел меня перехватить. Резкий, звонкий звук пощечины эхом отлетел от голых стен пустой комнаты. Его лицо дернулось в сторону, а на бледной щеке мгновенно начал проступать красный след от моих пальцев.
Ваня замер. Его глаза, только что горевшие яростью и превосходством, на секунду расширились от шока. Он медленно повернул голову обратно, глядя на меня так, будто видел впервые. Тяжелая тишина в комнате стала почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки.
— Это за «обертку», — прошептала я, и мой голос, на удивление, больше не дрожал. — И за то, что ты решил, будто имеешь право решать за меня, кто я и чего хочу.
Я видела, как на его шее забилась жилка, как он до боли сжал кулаки, сдерживая ответный порыв. Он выглядел опасно, как раненый зверь, готовый кинуться, но я больше не боялась. Внутри меня выжгло всё: и то мокрое тепло, и глупое влечение, и надежду найти здесь хоть кого-то честного. Осталась только холодная, кристально чистая пустота.
— Больше не подходи ко мне, Кислов, — бросила я, чеканя каждое слово.
Я резко развернулась, дернула засов и распахнула дверь. Я не оборачивалась, хотя кожей чувствовала его тяжелый, жгучий взгляд, направленный мне в спину. Я шла по коридору мимо танцующих теней, мимо смеха и звона бутылок, чувствуя себя так, будто выбираюсь из ямы с грязью.
Дорога домой превратилась в туман. Я не замечала ни прохожих, ни шума прибоя, который обычно успокаивал. В голове, словно заезженная пластинка, крутились слова Локонова: «трахнул в каморке», «режиссер», «Анджелка».
Я зашла в квартиру и, не включая свет, сползла по стене в прихожей. В носу всё еще стоял запах Вани — табак, горький парфюм и этот жар его тела, который так бесцеремонно пытался меня поглотить. Но теперь к этому примешивался запах гнили.
Мне было мерзко.
Просто невыносимо, физически тошно. Человек, который годами читал мне нотации о чести, который заставлял маму верить в его «высокое искусство», на деле оказался обычным грязным подонком. Он не просто исчез, бросив нас в нищете, — он оставил после себя шлейф извращенной похоти, переспав с девчонкой, которая немногим старше меня.
— Тварь, — прошептала я в темноту, чувствуя, как по щеке катится колючая слеза.
В этот момент внутри меня что-то окончательно перегорело. Всё моё благородное рвение, желание найти правду, восстановить справедливость и «посмотреть в глаза» — всё это рассыпалось в прах. Искать его? Ради чего?
Я встала, прошла в комнату и, достав из сумки тот самый кожаный ежедневник, не глядя швырнула его в самый дальний угол под кровать. Я не хотела копаться в этом белье.
Хватит. Коктебель, нищета, мама, пилящая ногти — это теперь моя реальность. А Роман... Роман для меня умер еще раз, только теперь окончательно и бесповоротно.
Я легла, уставившись в потолок. Перед глазами всплыло лицо Вани в тот момент, когда я влепила ему пощечину. Шокированный, злой, униженный. Он думал, что я такая же легкая добыча, как Анджела для Романа. Он думал, что статус «штучки» дает ему право на сценарий, где я таю в его руках.
— Обойдешься, Кислов, — закрывая глаза, подумала я.
Я лежала в темноте, глядя в пожелтевший потолок, и изо всех сил старалась сосредоточиться на своей ненависти. На мерзком поступке отчима, на подлости Кислова, на липкой грязи этого поселка. Но тишина комнаты сыграла со мной злую шутку. Стоило мне на секунду ослабить контроль, как память предательски подбросила кадры из той темной комнаты.
Вспышка.
Я словно кожей снова почувствовала его ладонь — горячую, тяжелую, уверенно скользнувшую по моему боку к талии. Вспомнила, как его пальцы коснулись лопаток, и по позвоночнику пробежал электрический разряд, заставивший меня выгнуться в его руках.
Меня накрыло внезапно, как штормовой волной.
Дыхание сбилось, а сердце, которое я так пыталась успокоить, пустилось вскачь. Перед глазами стоял его торс в лунном свете — рельефные мышцы, перекатывающиеся под кожей, и этот запах... смесь дорогого табака, морской соли и чистого мужского пота. Это было так первобытно, так честно, что все мои логические доводы рассыпались в пыль.
Волна острого, тягучего возбуждения разлилась по телу, концентрируясь где-то внизу живота тяжелым, пульсирующим жаром. Я закусила губу, чтобы не издать ни звука, чувствуя, как белье снова предательски становится влажным. Это было невыносимо — презирать его за те слова, за ту «обертку», и при этом так отчаянно, до дрожи в коленях, хотеть его прикосновений снова.
Я перевернулась на живот, утыкаясь лицом в жесткую подушку, пытаясь заглушить эти чувства. «Он мерзавец, Юля. Он играет с тобой. Он такой же, как Роман», — твердил мозг. Но тело не слушалось. Оно помнило только жар его кожи и ту властную уверенность, с которой он прижимал меня к стене.
Я сжала простыню в кулаках, ненавидя себя за эту слабость. Как можно так сильно желать того, кто тебя только что оскорбил? Но Коктебель будто вытягивал из меня всё скрытое, всё то, что я так долго прятала за маской «сильной и правильной».
Я закрыла глаза, но стало только хуже: в темноте я отчетливо слышала его хриплый шепот у самого уха: «Хотел показать тебе, как ты на самом деле этого хочешь».
Проклятье... — прошептала я в подушку, чувствуя, как жар не отступает, а только сильнее разгорается внутри, превращая мою решимость «забыть и жить дальше» в обугленные руины.