Лимит на героизм
Понедельник встретил меня серым небом и противным липким туманом, который сползал с гор прямо на школьный двор. Я чувствовала себя так, будто не спала вечность. Каждое воспоминание о субботней ночи обжигало, а тело, казалось, до сих пор хранило фантомные следы его рук.
Я зашла в школу, стараясь ни на кого не смотреть. Но в маленьком городке спрятаться невозможно.
На третьем уроке биологии нас погнали в старую школьную теплицу — переносить горшки с рассадой в подвал для пересадки. Здание теплицы стояло чуть поодаль от основного корпуса, покосившееся, с мутными, заляпанными грязью стеклами.
— Так, работаем парами! — скомандовала учительница. — Парни таскают тяжелые ящики, девочки подписывают и расставляют.
Я надеялась оказаться в паре с кем угодно, хоть с тихим отличником с первой парты. Но удача явно была не на моей стороне. Рита, хитро подмигнув, тут же утащила за собой какого-то парня, а ко мне, небрежной походкой, подошел он.
Ваня.
На нем была простая темно-серая толстовка с закатанными рукавами, обнажающими его крепкие предплечья. И тот самый браслет. Он молчал, но я кожей чувствовала исходящую от него волну напряжения.
— Бери ящик, Иванова, — бросил он, кивнув на деревянную коробку, забитую землей.
Мы спустились в узкий, темный проход подвального помещения теплицы. Здесь пахло сырой землей и прелой зеленью. Света почти не было — одна тусклая лампочка под потолком, которая то и дело мигала.
Я потянулась за очередным горшком, когда сверху послышался резкий скрежет, а затем глухой удар. Дверь, ведущая в основную часть теплицы, захлопнулась от порыва ветра. Старая щеколда, которую давно пора было сменить, со звоном встала на место.
— Эй! — я рванулась к двери и дернула ручку. Заперто. — Откройте!
Тишина. Учительница ушла в класс за журналом, а остальные ребята были на другой стороне здания.
Я обернулась. Ваня стоял, прислонившись к бетонной стене, и даже не шелохнулся. В полумраке его глаза казались совсем черными.
— Не ори, — спокойно сказал он. — Степан Ильич придет через полчаса инструменты забирать и откроет.
— Полчаса? — мой голос сорвался. — Я не собираюсь сидеть тут с тобой полчаса!
— А у тебя есть выбор? — он медленно пошел в мою сторону.
Проход был настолько узким, что нам невозможно было разойтись, не коснувшись друг друга. Я вжалась спиной в стеллажи с горшками, чувствуя, как внутри снова начинает разгораться тот самый жар, который я так отчаянно пыталась потушить все выходные.
Ваня остановился в шаге от меня. Воздуха вдруг стало катастрофически мало.
— Всё еще злишься? — спросил он, глядя мне прямо в глаза. Его голос в замкнутом пространстве звучал глубже, вибрируя где-то у меня под кожей.
— Не подходи, Кислов, — предупредила я, но это прозвучало жалко, почти как просьба.
Он проигнорировал мои слова. Он поднял руку и уперся ладонью в стеллаж прямо над моим плечом. Я снова почувствовала запах его кожи и табака. Мой взгляд невольно упал на его губы, а потом скользнул ниже, к вырезу толстовки.
— Ты вчера убежала, как будто за тобой черти гнались, — прошептал он, склоняясь ниже. — Но сегодня у тебя глаза другие.
Он медленно, почти невесомо, провел костяшками пальцев по моей щеке, спускаясь к подбородку. Мое тело предательски отозвалось: внизу живота всё сжалось в тугой узел, а дыхание стало рваным.
— Ты же ненавидишь меня, правда? — его пальцы коснулись шеи, заставляя меня вздрогнуть. — Так почему у тебя пульс сейчас такой, будто ты марафон пробежала?
Я хотела его оттолкнуть, хотела снова ударить, но руки были как свинцовые.
— Ваня, не надо... — выдохнула я, закрывая глаза.
— Посмотри на меня, — приказал он.
Я открыла глаза и увидела в его взгляде не издевку, а нечто другое — темный, голодный блеск.
Он медленно сократил последние сантиметры между нами. Я чувствовала его дыхание на своих губах — оно пахло мятой и чем-то острым, мужским. Его рука переместилась с полки мне на затылок, пальцы запутались в волосах, мягко, но уверенно наклоняя мою голову назад.
Я затаила дыхание, не в силах пошевелиться. Его глаза на мгновение прикрылись, и он подался вперед, почти касаясь моих губ своими...
Щелк!
Старая щеколда скрежетнула так громко, что я вздрогнула. Дверь теплицы с грохотом распахнулась, впуская в душный подвал поток холодного воздуха и яркого дневного света.
— Эй, вы там чего, заснули? — раздался сверху бодрый и немного ворчливый голос Степана Ильича, школьного завхоза. — Я уж думал, теплицу пустую запер!
Ваня замер. Его губы были в миллиметре от моих. Я видела, как на его челюсти заходили желваки. Он резко отстранился, выпрямляясь и глядя в сторону открытой двери.
— Блять... — еле слышно прошипел он под нос, сжимая кулаки от досады.
Напряжение, которое еще секунду назад готово было сжечь нас обоих, лопнуло, как мыльный пузырь. На смену страху и возбуждению пришло дикое, истерическое облегчение. Я посмотрела на его разочарованное, злое лицо и вдруг... рассмеялась.
Это был звонкий, искренний смех, который эхом отразился от бетонных стен.
— Что, Кислов, не твой день? — я ловко проскользнула мимо него к выходу, чувствуя себя удивительно легкой.
Остановившись в дверном проеме, в полосе яркого света, я обернулась. Ваня стоял в полумраке, взъерошенный и злой, глядя на меня исподлобья.
— Наконец-то меня спасли! — громко объявила я, сияя от какой-то детской вредности.
Я задорно показала ему кончик языка и, не дожидаясь ответа, выскочила по лестнице вверх, к свежему воздуху и свободе, оставляя его одного в этом сыром подвале переваривать свое поражение.
Домой я буквально впорхнула.
На кухне было уютно и пахло домашними оладьями — мама явно решила устроить нам праздник среди серых будней. Тёма сидел за столом, измазанный вареньем по самые уши, и увлеченно рассказывал маме про «чудовище», которое он якобы видел в кустах по дороге из садика.
— Юль, ну скажи ему, что в Коктебеле водятся только чайки и очень наглые коты, — смеясь, сказала мама, накладывая мне порцию.
— Мам, ты что! — я шутливо подмигнула брату. — Тёма прав. В этой школе тоже водятся чудовища. Особенно в подвалах. Злые, кудрявые и очень недовольные, когда их лишают добычи.
— Видишь! Я же говорил! — Тёма победно вскинул ложку.
Мы проболтали весь вечер. Мама рассказывала о новой клиентке, которая полчаса объясняла, какой оттенок розового лучше подходит к её туфли.
Позже, уже в своей комнате, я растянулась на кровати, чувствуя приятную усталость. Телефон пискнул. Я не глядя взяла его, ожидая сообщения от Риты, но на экране высветилось: Киса.
Моё сердце привычно пропустило удар
Киса: «Надеюсь, ты подавилась тем языком, который мне показывала, Иванова».
Я невольно хихикнула и быстро набрала ответ:
Я: «Не надейся. Язык в порядке, спасатели прибыли вовремя. Как там подвал? Пыль со стен вся осыпалась от твоего мата или что-то осталось?»
Киса: «Степан Ильич теперь думает, что я припадочный. А я просто думал о том, что если бы не он, ты бы сейчас не шутки мне строчила, а заново училась дышать».
Градус переписки мгновенно изменился. Смех застрял в горле, а по телу пробежала знакомая волна жара.
Я: «Слишком самоуверенно, Кислов. Может, это я бы тебя спасала от нехватки воздуха».
Прошло пару минут. Я видела, как в чате мигает «печатает...», и моё дыхание стало тяжелым.
Киса: «Хочешь проверить? Я сейчас стою на балконе, курю и вспоминаю, как ты выгнулась, когда я коснулся твоей спины в той комнате. Ты ведь помнишь это чувство, Юль?»
Я закусила губу.
Киса: «Я до сих пор чувствую твой запах на своих руках. Кофе и что-то сладкое... Знаешь, о чем я думаю сейчас? О том, как ты кусаешь губы, когда читаешь это. О том, что под этим твоим закрытым свитером сейчас очень горячо. Я хочу сорвать его с тебя вместе с твоей напускной правильностью».
Мои пальцы дрожали, когда я печатала ответ.
Я: «Ты слишком много на себя берешь...»
Киса: «Я возьму ровно столько, сколько ты мне позволишь. А ты позволишь всё, Юль. Потому что когда я был в миллиметре от твоих губ в подвале, ты не хотела, чтобы Степан открывал дверь. Ты хотела, чтобы я тебя поцеловал. И в следующий раз... никакого завхоза не будет. Только ты, я и то, как ты будешь стонать моё имя».
Я выронила телефон на подушку, не в силах ответить. Кожа горела, а перед глазами стоял его образ — полуобнаженный, дерзкий, обещающий то, от чего у меня подкашивались ноги.
Я замерла, парализованная этой двойственностью: разум требовал вытолкать его обратно в окно, а тело... тело предательски плавилось от каждого сантиметра его близости. Ладонь Вани медленно поднималась выше по моей талии, обжигая кожу сквозь тонкую ткань майки.
— Пять минут, Кислов, — прошептала я, чувствуя, как собственный голос становится чужим, надтреснутым. — У тебя есть ровно пять минут, чтобы убраться так же, как ты пришел. Если мама зайдет...
— Она не зайдет, — перебил он, его голос был густым и низким. — Ты же слышишь, в гостиной работает телевизор. Мы здесь одни, Юль.
Он не убрал руку. Наоборот, он притянул меня ближе, так что между нами не осталось даже воздуха. Я уперлась ладонями в его грудь, чувствуя под пальцами грубую ткань его толстовки и сумасшедший ритм его сердца. Он всё еще тяжело дышал после своего «восхождения», и этот запах адреналина и ночного Коктебеля окончательно лишал меня воли.
— Ты сумасшедший, — повторила я, но на этот раз это прозвучало почти как признание.
— Ради тебя — возможно, — Ваня склонился к моему лицу, его нос коснулся моего. — Я весь вечер не мог выкинуть из головы тот подвал. То, как ты на меня смотрела. Ты ведь хотела, чтобы я это сделал еще там.
Он не спрашивал, он утверждал. Его свободная рука скользнула мне за затылок, пальцы запутались в волосах, слегка оттягивая их назад, заставляя меня поднять голову. Я видела его зрачки — огромные, поглотившие радужку. В них не было ни капли той издевки, что была в школе. Только голод.
— Ваня... — я попыталась вложить в это имя остатки своего протеста, но получилось лишь тихое, жалобное придыхание.
— Тсс... — он накрыл мои губы своими.
На этот раз это не было столкновением или борьбой. Это был медленный, томительный поцелуй, от которого внутри всё просто рухнуло. Его губы были мягкими, но настойчивыми, они сминали мои, заставляя меня забыть о том, кто он, кто мой отчим и почему мы вообще здесь.
Я почувствовала, как мои руки сами собой поползли вверх, обвивая его шею. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его ладонь на моей спине сжимается, притягивая меня вплотную к его бедрам. Волна жара, та самая, что мучила меня все выходные, наконец вырвалась на волю, сжигая все запреты.
Эти пять минут растягивались в вечность. Я чувствовала вкус его дыхания, слышала его приглушенный рык где-то глубоко в горле. В этот момент я поняла: я в ловушке. И самое страшное, что мне больше не хотелось из нее выбираться.
Я резко отстранилась, когда его губы коснулись моих, и прервала поцелуй в самый опасный момент. Воздух между нами был наэлектризован, но я уперлась ладонями в его грудь, восстанавливая дистанцию.
— Время вышло, Кислов, — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально язвительно, хотя колени всё еще подгибались. — Пять минут истекли. Твой лимит на героизм и дешевые спецэффекты исчерпан.
Ваня замер, глядя на меня потемневшими глазами. Он явно не ожидал, что я так быстро включу «холодный режим». На его лице снова проступила та самая дерзкая ухмылка, но в ней читалось явное раздражение.
— Ты серьезно? — он хмыкнул, поправляя куртку. — Я лез по гнилой трубе, рисковал свернуть шею, а ты выставляешь меня, как курьера с остывшей пиццей?
— А ты на что рассчитывал? — я сложила руки на груди, стараясь не смотреть на его губы. — Что я упаду в обморок от твоих навыков альпинизма и предложу остаться на завтрак? Ты ошибся адресом. В цирке за такие трюки дают сахарную вату, а у меня дома только правила приличия.
Ваня сделал шаг к подоконнику, но напоследок обернулся, окинув меня медленным, изучающим взглядом.
— Правила приличия, значит? — он негромко рассмеялся, и в этом смехе было слишком много уверенности. — А по-моему, ты просто боишься, Иванова. Боишься, что если я останусь еще на минуту, твои «правила» полетят в окно быстрее, чем я сам.
— Я боюсь только того, что труба под твоим весом окончательно отвалится и мне придется объяснять полиции, почему у меня под окнами валяется тело в дурацкой толстовке, — парировала я, подходя к окну, чтобы закрыть его.
Ваня уже закинул одну ногу за подоконник. Он замер в лунном свете, выглядя как настоящий ночной вор.
— Ладно, Феодосия. Считай, что в этот раз ты победила по очкам, — он подмигнул мне, и в его глазах снова вспыхнул тот самый азарт. — Но труба крепкая, я проверял. Так что не расслабляйся.
— Вали уже, каскадер недоделанный, — шепнула я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке, которую я отчаянно пыталась скрыть.
Он легко соскользнул вниз, и через секунду я услышала лишь тихий шорох гравия. Я закрыла окно и прислонилась к нему лбом. Сердце всё еще колотилось где-то в горле.