Герой
От лица Вани
Я стоял у школьных перил, чувствуя, как ноет плечо после вчерашнего «альпинизма», но на душе было на редкость паршиво и азартно одновременно. Коктебельское солнце лениво ползло по кафелю коридора, а рядом, как всегда, терлись пацаны.
Я лениво скользил взглядом по толпе учеников. Мимо проплыла какая-то десятиклассница в обтягивающих джинсах.
— Смотри, какая пошла, — бросил я чисто на автомате, чтобы сбросить напряжение.
Егор, который всё это время залипал в телефон, поднял голову. Вид у него был, как обычно, немного отрешенный — пацан реально сох по Анджеле с детского сада, и никакие другие юбки для него не существовали. Его верность иногда даже пугала.
— Мне только Анджела нужна, — буркнул Егор, поправляя воротник. — Остальные — шум фоновый.
Он убрал телефон в карман и в упор посмотрел на меня. В его взгляде промелькнул холодный интерес.
— Кстати, Ваня, как там дела с нашей новенькой? — Егор понизил голос, подаваясь чуть ближе. — Продвигается? Или она реально такая ледышка, как болтают?
Я достал из кармана зажигалку, крутя её в пальцах. Перед глазами на секунду вспыхнуло лицо Юли в лунном свете — раскрасневшееся, злое и чертовски манящее. Вспомнил, как она била меня кулаками, а потом... как её губы ответили на мой поцелуй.
Я криво ухмыльнулся, напуская на себя максимально уверенный вид. Не говорить же им, что меня выставили за окно, как нашкодившего кота.
— Всё в процессе, пацаны, — ответил я, глядя куда-то поверх их голов. — Считайте, что крепость пала. Она уже почти в моих объятиях.
Хенк одобрительно хмыкнул, а Егор удовлетворенно кивнул. Они верили мне. А я стоял и ждал, когда в конце коридора покажется её макушка, чтобы проверить, остался ли на её губах вкус вчерашней ночи.
— Видели бы вы, как она вчера в окно меня затаскивала, — приврал я, краем глаза заметив знакомую фигуру в конце коридора. — Сама не своя была.
Юля шла уверенным шагом, глядя прямо перед собой.
— Привет, радость моя, — громко, чтобы слышали все в радиусе пяти метров, произнес я.
Я по-хозяйски приобнял её за плечи, притягивая к себе, и наклонился к самому уху, обдавая дыханием.
— Скучала по ночному гостю? — прошептал я, уверенный, что сейчас она либо покраснеет, либо прижмется ко мне, подыгрывая нашей вчерашней «химии».
Но Юля не покраснела. Она замерла на секунду, а потом медленно, с каким-то пугающим спокойствием, сняла мою руку со своего плеча двумя пальцами, будто это была дохлая крыса.
— Кислов, ты что, вчера головой о подоконник приложился, когда вылетал? — её голос прозвучал чисто и звонко, разрезая школьный гул.
Она сделала шаг назад, окинула меня взглядом с ног до головы — от кроссовок до моих кудрей — и насмешливо выгнула бровь. Хенк и Егор за моей спиной затихли.
В коридоре повисла гробовая тишина, которая через мгновение взорвалась тихим гоготом старшеклассников у стены.
— Послушай, «герой», — Юля подошла ближе, поправила мне воротник куртки и громко добавила: — Если тебе так хочется в чьи-то объятия, обними дерево во дворе. Оно хотя бы не будет смеяться над твоими жалкими попытками казаться мачо.
Она развернулась и пошла дальше, даже не обернувшись, а я остался стоять посреди коридора с протянутой рукой, чувствуя, как лицо заливает краска.
Я медленно повернулся к пацанам. Хенк буквально сползал по стене от хохота, закрывая рот ладонью, а Егор смотрел на меня с нескрываемым скепсисом.
— «Крепость пала», говоришь? — Егор хмыкнул, качая головой. — Кажется, крепость тебя только что замуровала заживо, друг.
Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Внутри всё кипело от ярости и... азарта. Эта девчонка только что публично вытерла об меня ноги.
— Смейтесь-смейтесь, — бросил я, провожая взглядом её удаляющуюся фигуру. — Это была просто разминка.
От лица Юли
Ваня сидел на задней парте, и я буквально кожей чувствовала исходящую от него радиацию злобы. Моя утренняя выходка перед пацанами ударила по его эго сильнее, чем я думала. Для Кислова признать, что его «отшила» девчонка из соседней Феодосии — это позор, который он не мог проглотить.
На середине урока он вдруг громко захлопнул учебник.
— Надежда Петровна, а что мы всё про классику? — голос Вани прозвучал в тишине класса как выстрел. — Давайте про современную жизнь. Вот про Феодосию, например. Там, говорят, девчонки особенно... гостеприимные.
Я замерла, сжимая ручку. По классу пробежал смешок.
— Кислов, к чему это? Ближе к теме урока, пожалуйста, — строго сказала учительница, поправляя очки.
— Да я как раз по теме, — Ваня медленно встал, глядя мне прямо в затылок. — Про честность. Вот наша Юлечка Иванова сегодня утром так красиво выступала, да? Про мусор что-то плела... А вчера ночью сама мне строчила: «Ванечка, мне так горячо под свитером, приди и спаси меня от скуки».
— Кислов! Замолчи сейчас же! Что ты себе позволяешь? — прикрикнула Надежда Петровна, ударив ладонью по столу.
Но Ваню уже было не остановить. Он почувствовал вкус крови и видел, как Хенк и Егор довольно ухмыляются.
— Да ладно вам, Надежда Петровна, пусть класс знает своих героев! — он облокотился на парту, обращаясь к пацанам. — Знаете, почему она сегодня такая дерзкая? Обиделась. Я ей сказал, что на один раз она ничего так, сойдет для Феодосии, но на утро я её номер удалю.
В этот момент Всеволод Локонов, сидевший за второй партой, противно заржал на весь класс. Он обернулся ко мне, скаля зубы.
— Слышь, Иванова, раз ты такая щедрая для заезжих гастролеров по трубам... а мне дашь? — выкрикнул он, и по классу прокатилась волна грубого хохота. — Я по трубам лазить не умею, но в долгу не останусь!
— Локонов! Вон из класса! Оба вон! — голос учительницы сорвался на крик. — Это недопустимое поведение!
Ваня вальяжно закинул рюкзак на плечо, напоследок наклонившись к моему уху так, чтобы слышали первые ряды
— Видишь, Юль? Твоя цена теперь — три копейки в базарный день.
Каждое слово было как ведро помоев.
— Ты... мерзкий трус, Кислов, — выдавила я. Глаза щипало от слез, которые я из последних сил пыталась сдержать.
Я не смогла больше там находиться. Под издевательское «У-у-у!» и свист Локонова я схватила сумку и, не глядя на растерянную учительницу, вылетела из класса. Ваня медленно шел следом, насвистывая какой-то мотивчик, довольный тем, как мастерски он меня уничтожил.
Я сидела на закрытой крышке унитаза, сжавшись в комок, и меня буквально трясло. Горло сдавило так, что каждый вдох давался с трудом, а из глаз нескончаемым потоком лились слезы, обжигая щеки. Я закрывала лицо руками, пытаясь заглушить всхлипы, но тишина туалета только усиливала звуки моего отчаяния.
Перед глазами стояла ухмылка Локонова и этот его сальный голос: «Иванова, а мне дашь?». В этот момент я почувствовала себя не просто униженной — я почувствовала себя вещью, которую Ваня выставил на витрину и разрешил каждому прохожему плюнуть. Он взял то единственное, что было между нами — ту искру, ту дурацкую ночную переписку — и растоптал её, превратив в грязь.
Дверь туалета скрипнула и мягко закрылась. Я замерла, стараясь не дышать, молясь, чтобы это была не какая-нибудь девчонка из класса, пришедшая посмеяться.
— Юль? Ты здесь? — голос Риты прозвучал тихо и очень тревожно.
Я не ответила. Сил просто не было. Рита подошла к моей кабинке и легонько постучала в дверь.
— Юлька, открой. Это я. Пожалуйста.
Я медленно потянулась к щеколде и отодвинула её. Дверь приоткрылась, и я увидела Риту. Она выглядела по-настоящему расстроенной, её брови были сдвинуты к переносице. Увидев моё опухшее от слез лицо и размазанную тушь, она тут же шагнула внутрь и обняла меня, прижимая мою голову к своему плечу.
— Тише, тише... — она гладила меня по волосам, пока я снова начала мелко подрагивать от рыданий. — Они придурки. Конченые придурки, Юль.
— Он всё... всё переврал, Рита, — выдавила я сквозь слезы. — Он выставил меня... как будто я его умоляла... как будто я шлюха какая-то. А этот Локонов...
— Он всё... всё переврал, Рита, — выдавила я сквозь слезы. — Он выставил меня... как будто я его умоляла... как будто я шлюха какая-то. А этот Локонов...
— Локонов — дебил, у него одна извилина, и та на затылке, — отрезала Рита, отстраняясь и беря моё лицо в свои ладони. — А Ваня... Юль, он просто подонок. Его так задело, что ты его утром при всех обломала, что у него сорвало крышу. Он мстит, понимаешь? По-черному, по-крысиному. Но мы же знаем правду.
Она достала из кармана бумажный платок и начала бережно вытирать мои щеки.
Я шмыгнула носом, глядя в зеркало над раковиной через открытую дверь кабинки. Вид у меня был жалкий.
День тянулся целую вечность. После того позора на литературе я кое-как отсидела остальные уроки, прячась за волосами и не поднимая глаз от парты. Каждый шепот в коридоре казался мне обсуждением моих «ночных приключений», а каждый смешок — эхом голоса Локонова.
Наконец, спустя семь кругов ада — семь уроков, я буквально выбежала из школы. Дорога до дома пролетела как в тумане. Я ворвалась в квартиру, скинула кроссовки и сразу заперлась в своей комнате. Мама почти сразу постучала в дверь.
— Юль, ты чего так поздно? Зайдешь поесть? Я суп погрела.
— Не хочу, мам, — буркнула я, зарываясь лицом в подушку. — Голова раскалывается, поспать хочу.
— Ладно... — вздохнула она за дверью. — Ну, если что, я на кухне.
Я лежала в темноте, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри всё клокочет. Обида на Кислова смешивалась с каким-то странным, болезненным ожиданием. Рука сама потянулась к телефону. Зачем я это сделала? Наверное, хотела окончательно себя добить.
Я открыла инсту и сразу наткнулась на прямой эфир Марты. Та самая дочка местной шишки, брюнетка с тонкими, хищными чертами лица и волосами до самой талии. На ней было какое-то неприлично дорогое платье, которое сейчас едва держалось на плечах.
Марта была пьяна в стельку. Она валялась на кровати, камера телефона шаталась в её руке, а на заднем фоне орала музыка.
— Приве-е-ет, Коктебель! — пропела она, растягивая слова. — Смотрите, кто тут у меня...
Она перевела камеру, и у меня перехватило дыхание. Ваня.
Он сидел рядом, привалившись спиной к изголовью кровати. Но это был не тот дерзкий парень из школы. Кислов был явно обдолбанный: взгляд остекленевший, зрачки — огромные черные дыры, голова чуть закинута назад.
Минута, две... и они вдруг начали целоваться. Грубо, жадно, прямо перед сотнями зрителей. Ваня вцепился пальцами в её плечи, а Марта, оторвавшись от него на секунду, пьяно засмеялась прямо в камеру.
— Ну всё, котики... остальное вам видеть нельзя! — заявила она и вырубила эфир.
Экран погас. В комнате стало оглушительно тихо. Внутри меня поднялась такая волна ревности, что стало физически больно. Мы не были парой, он сегодня втоптал меня в грязь, но я всё равно чувствовала себя преданной.
— Походу, он ко всем так по трубе лазит, — прошептала я, давясь слезами. — Каскадер хренов.
От нервов и бессилия я набрала по видеочату Аню. Как только она ответила, я разрыдалась в голос, вываливая на неё всё: и унижение в классе, и этот мерзкий поцелуй в эфире.
Аня долго слушала, хмурясь и качая головой, а потом выдала:
— Всё-таки тот сексуальный красавчик тебя заполонил, Юль... Как бы ты ни строила из себя ледяную скалу из Феодосии, он тебя пробил. Ты же на нем помешалась, раз сидишь и караулишь эфиры его девок. Слушай, он же яд. Ты посмотри на него в этом эфире — он же невменяемый! Тебе правда нужен этот наркоман, который завтра даже не вспомнит, кого он там сосал?
Я закрыла лицо руками. Она была права. Он был подонком, он был обдолбан, но я всё равно хотела быть на месте Марты.
Я сбросила вызов, так и не дослушав очередное наставление Ани о том, что мне нужно «включить мозги». В комнате снова воцарилась удушливая тишина. Слова Ани — «тот сексуальный красавчик тебя заполонил» — бились в голове, как назойливая муха. Я злилась на себя, на него, на Марту с её шелковыми простынями и на весь этот гребаный Коктебель.
Прошло часа два. Я лежала, уставившись в окно, за которым сгустилась густая южная ночь. Море где-то там внизу шумело, разбиваясь о гальку, и этот звук обычно меня успокаивал, но не сегодня.
Вдруг снизу раздался глухой, металлический лязг. Совсем тихий, но я его узнала. Тот самый звук, когда кто-то хватается за водосточную трубу.
— Нет... — прошептала я, подрываясь с кровати. — Только не сейчас. Только не он.