Вне зоны доступа
Я подбежала к окну, сердце зашлось в бешеном ритме. Сначала я увидела только тень, которая неуклюже цеплялась за выступы. Человек двигался медленно, рывками, опасно раскачиваясь. Это был не тот ловкий паркурщик, который вчера залетел ко мне в комнату. Этот едва держался.
Окно было приоткрыто. Через минуту на подоконник легла рука — пальцы в ссадинах, костяшки побелели. Затем показалась голова. Ваня.
Он ввалился в комнату, едва не снеся горшок с маминым алоэ, и рухнул на пол, тяжело дыша. От него несло перегаром, табаком и каким-то странным, сладковато-химическим запахом.
— Уходи... — я отступила к двери, прижимая руки к груди. — Уходи отсюда, Кислов!
Он поднял голову. Боже, его лицо... В лунном свете он казался мертвецом. Глаза — две огромные черные дыры, в которых не было ни капли сознания. Он попытался встать, цепляясь за край стола, но ноги его не слушались. Он снова осел на пол, глядя куда-то сквозь меня.
— Юль... — прохрипел он. Голос был сорван, густой и тягучий, как патока. — Тише... не ори.
— Не ори?! — я сорвалась на шепот, полный ярости. — Ты сегодня в школе меня растоптал! Ты выставил меня шлюхой перед всеми! А потом пошел к своей Марте обдолбанный в хлам! Что ты здесь забыл? Иди к ней, она же тебя ждет!
Ваня вдруг хрипло рассмеялся — жуткий, неживой смех. Он прислонился затылком к стене и закрыл глаза.
— Марта... Марта — это декорация, — пробормотал он, едва ворочая языком. — Она... она удобная. А ты... ты настоящая. Злая... колючая...
Он потянулся рукой в мою сторону, его пальцы дрожали.
— Иди ко мне... — прошептал он, и в этом голосе было столько боли и какой-то животной тоски, что моя ревность на секунду отступила, сменившись ужасом. — Пожалуйста. Мне... мне хреново, Юль. Башка сейчас лопнет.
Он сидел на полу, привалившись затылком к холодной стене, и тяжело, прерывисто дышал. Его грудь под промокшей футболкой ходила ходуном. В слабом свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из серого камня, а расширенные зрачки поглотили всю радужку, превратив глаза в бездонные колодцы.
— Юль... — прохрипел он, когда я сделала шаг к двери, намереваясь позвать маму или просто вытолкать его взашей. — Пожалуйста. Не гони.
— Уходи, Кислов, — мой голос дрожал от сдерживаемой ярости и слез. — Иди к своей Марте. У вас же там был такой «страстный» эфир. Что, декорации сменились? Или она не пускает обдолбанных в свою чистую постель? Хули ты у неё не остался?
Он болезненно поморщился, словно мои слова били его током, и прикрыл глаза ладонью.
— Там... там всё пластмассовое, — вытолкнул он из себя, с трудом ворочая онемевшим языком. — Слышишь? Пластмасса. Она... она меня не видит. Ей нужен «Киса», картинка... А я сдохну сейчас, Юль. Мать... если мать меня в таком виде увидит — она не переживет. Пожалуйста... дай просто пересидеть. Я тихо. Утром уйду.
Я смотрела на него и ненавидела себя. Ненавидела за то, что видела его слабость и она меня подкупала. Какая же я тряпка. Он вытер об меня ноги в школе, он лизался с другой на глазах у всего города, а я стою и чувствую, как моё сопротивление тает, стоит ему только жалобно попросить.
— Только попробуй хоть звук издать, — прошептала я, закрывая лицо руками. — Мама в соседней комнате. Если она зайдет — нам обоим конец.
Я подошла к нему, схватила за плечи и попыталась поднять. Он был тяжелым, инертным, от него исходил жар. Кое-как я дотащила его до кровати. Он рухнул на покрывало, увлекая меня за собой.
— Юль... — он перехватил мои запястья своими горячими, подрагивающими пальцами.
— Отпусти, придурок, — я попыталась вырваться, но он резко дернул меня на себя.
Я упала прямо на него, оказавшись лицом к лицу. Его дыхание — смесь табака и какого-то химического привкуса — обжигало губы. Несмотря на наркотический туман, в его руках была пугающая, животная сила.
— Ты... ты такая злая, — прошептал он, и его взгляд вдруг стал пугающе сфокусированным, острым. — Из-за меня, да? Из-за школы?
Он не дал мне договорить. Его рука скользнула мне под затылок, вплетаясь в волосы, и он притянул меня к себе.
Я уперлась ладонями ему в грудь и с силой оттолкнула, когда его лицо оказалось слишком близко. В носу все еще стоял этот сладковато-химический запах его трипа, смешанный с перегаром.
— Не смей, Кислов! — прошипела я, едва сдерживая голос, чтобы не разбудить маму. — Даже не думай ко мне прикасаться.
— Юль... ну ты чего... — он попытался снова потянуться к моему лицу, его пальцы дрожали, задевая мою щеку.
— Руки убери! — я перехватила его запястье, чувствуя, какое оно горячее. — Ты пять минут назад в прямом эфире сосался с Мартой. Пять минут, Ваня! Ты пришел сюда обдолбанный, вонючий, после того как лизал ей шею на глазах у всей школы, и думаешь, что я сейчас растаю?
Он замер, глядя на меня своими огромными, черными зрачками. В них промелькнуло что-то похожее на осознание, но туман был слишком плотным. Он тяжело опустил голову мне на плечо, и я почувствовала всю его свинцовую тяжесть.
— Это... это не то... — пробормотал он мне в шею, обжигая кожу дыханием. — Она — никто. Слышишь? Пустое место. Просто... догнаться надо было. А ты... ты пахнешь домом. Морем.
Он вдруг резко обхватил меня за талию, прижимая к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание. Это не был нежный жест. Это была отчаянная, животная хватка тонущего человека. Он зарылся лицом в мой свитер, прямо в районе груди, и я почувствовала, как его мелко трясет.
— Пусти, — я пыталась вырваться, но он только сильнее сжал руки. — Кислов, ты мне ребра сломаешь, придурок!
— Пожалуйста... , — его голос сорвался на какой-то детский, жалобный хрип. — У меня в голове всё взрывается. Если я сейчас закрою глаза и не буду чувствовать тебя... я не вывезу. Юль... не гони.
Я замерла. Мои руки застыли в воздухе, готовые оттолкнуть его снова, но пальцы сами собой коснулись его мокрых от пота кудрей. Какая же я тряпка. Какая же я ничтожная. Я ведь видела ту грязь в эфире, я слышала его ложь в классе... но видеть его таким — раздавленным, жалким, ищущим защиты именно у меня — было выше моих сил.
Он поднял голову, и наши взгляды встретились. В его глазах была такая бешеная, ненормальная энергия, смешанная с болью, что у меня по спине пробежал электрический разряд. Ваня медленно, словно в замедленной съемке, провел носом по моей скуле до самого уха.
— Знаешь, почему я в класс тогда пришел и всё это наговорил? — прошептал он, и его губы коснулись моей мочки. — Потому что ты меня зацепила так, что я дышать забываю. Я хотел тебя сломать... чтобы ты не была такой гордой. Чтобы ты была только моей грязью. А в итоге... в итоге я сам в ней тону.
Он резко перехватил мою руку и прижал мою ладонь к своему бешено стучащему сердцу.
— Чувствуешь? Оно из-за тебя так лупит. Или из-за дряни, которую я сожрал... я уже не знаю. Но я здесь. Не у Марты. Здесь.
Я лежала на кровати, затаив дыхание, чувствуя, как его сердце колотится под моей ладонью — неровно, со сбоями, как неисправный мотор. Весь мир сузился до этой темной комнаты, до тяжелого запаха химии и пота. Я почти поверила его словам. Почти позволила своей обиде раствориться в этом его «ты пахнешь домом».
Ваня крепче прижал меня к себе, зарываясь лицом в мои волосы. Его дыхание стало совсем прерывистым, горячим, обжигающим мне шею.
— Ты такая... классная... — прошептал он, и я почувствовала, как по его телу прошла судорога. — Всегда знал, что ты... лучшая.
Я прикрыла глаза, на секунду позволив себе слабость. Но в следующую секунду он сильнее сжал моё плечо, и из его губ вылетело то, что ударило меня больнее, чем все его слова в классе.
— Марта... — выдохнул он, едва ворочая языком. — Мартик... иди сюда... не уходи...
Мир вокруг меня замер. Я застыла, не в силах даже вздохнуть. Мне показалось, что я ослышалась, что это просто шум в ушах, но он продолжал бредить, путая реальность со своим наркотическим трипом.
— Ты же... ты же обещала, Марта... — пробормотал он, прижимаясь ко мне еще плотнее. — Забей на них всех...
Это было как пощечина. Нет, хуже. Это было как ледяная вода на раскаленное железо. Вся моя жалость, всё моё желание его спасти, вся та «тряпка», которой я была пять минут назад, — всё это мгновенно выгорело. Он лежал в моей постели, он пришел ко мне за спасением, но в его затуманенном мозгу я всё равно была ею. Той самой брюнеткой в шелковом платье.
Я резко, с силой, на которую не знала, что способна, оттолкнула его от себя. Ваня, не ожидавший сопротивления, повалился на спину, глухо ударившись затылком о стену.
— Пошел вон, — прошипела я. Мой голос дрожал, но уже не от слез, а от дикой, неконтролируемой ярости. — Пошел вон отсюда, Кислов!
Он приоткрыл глаза, глядя на меня совершенно пустым взглядом.
— Юль?.. — его голос звучал растерянно, он явно не понимал, где находится.
— Я не Юля! — я вскочила с кровати, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Я для тебя Марта, правда? Ты даже обдолбанный не можешь забыть её имя! Катись к ней! Прыгай в окно, беги по своей трубе, делай что хочешь, но если ты сейчас же не исчезнешь, я клянусь — я позову мать, и мне плевать, что с тобой будет!
Я схватила его за куртку, пытаясь стащить с кровати. Он был как мешок, тяжелый и беспомощный, но гнев придавал мне сил.
— Вали к своей Марте! Слышишь? — я толкнула его к подоконнику. — Ты — ничтожество, Ваня. Ты просто кусок мусора. И я ненавижу себя за то, что пустила тебя сюда.
Ваня кое-как сфокусировал на мне взгляд. На его лице отразилось болезненное понимание, он попытался что-то сказать, протянул руку к моей щеке, но я наотмашь ударила его по пальцам.
— Не смей. Никогда больше не смей ко мне прикасаться.
Кислов замер, глядя на мою руку, которая только что отбросила его. В его мутных глазах на секунду промелькнула искра — не то боли, не то осознания того, какую черту он переступил. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь сухой, лающий кашель.
Он медленно, цепляясь за подоконник побелевшими пальцами, подтянулся вверх. Его движения были рваными, как у сломанной марионетки. Он перекинул одну ногу через раму, едва не сорвавшись, и замер, глядя на меня сверху вниз.
— Юль... я... — прохрипел он, но я просто отвернулась, скрестив руки на груди.
Послышался скрежет ботинок по металлу, тяжелое сопение и, наконец, глухой удар о землю. Я не выдержала и подошла к окну. Внизу, в пятне света от уличного фонаря, Кислов, пошатываясь, брел прочь. Он шел не оборачиваясь, растворяясь в густых тенях коктебельских кипарисов.
Я закрыла окно, повернула ручку до упора и задернула шторы. В комнате воцарилась удушливая тишина. Я опустилась на пол прямо там, где стояла. Внутри было выжжено всё: и ревность, и злость, и та странная тяга, которая заставляла мое сердце биться чаще. Осталась только звенящая пустота. Я поняла одну простую истину: Кислов не тот человек, ради которого стоит ломать свою жизнь. Он — хаос, который затягивает в воронку всё живое.
Я не спала. Просто лежала и смотрела, как серый свет рассвета просачивается сквозь шторы. Когда прозвенел будильник, я встала с холодной решимостью.
Я тщательно подобрала образ. Это была не просто одежда, это были доспехи:
Белоснежная оверсайз рубашка, застегнутая почти на все пуговицы.
Светло-голубые джинсы с высокой посадкой, подчеркивающие фигуру.
Белые кеды и никакой лишней бижутерии.
Макияж: безупречный тон, немного румян, чтобы скрыть мертвенную бледность, и тонкие, острые, как бритва, стрелки.
Я вышла на кухню, где мама уже пила кофе, задумчиво глядя в окно.
— Доброе утро, — сказала я, голос прозвучал ровно, даже слишком.
Мама медленно перевела на меня взгляд. В её глазах читалась тревога.
— Доброе, Юль... Слушай, я ночью проснулась от какого-то шума. Мне показалось, в твоей комнате кто-то был. Мужской голос... низкий такой, хриплый. Я уже хотела зайти, но потом вроде всё стихло. Ты... ты была одна?
Я взяла чайник, чувствуя, как внутри всё напряглось, но рука не дрогнула.
— Мам, ну ты чего? — я выдавила легкую, непринужденную улыбку. — Это я по видеосвязи с Аней болтала. Мы там одного блогера обсуждали, я звук на колонку вывела, а у него голос такой... басовитый, прокуренный. Извини, если разбудила, просто зацепило сильно, не могла не дослушать.
Мама еще пару секунд внимательно вглядывалась в моё лицо, пытаясь найти подвох, но потом облегченно выдохнула.
— Ох уж эти ваши блогеры... Ладно. Главное, что ты выспалась. А то вчера на тебе лица не было.
— Вчера было вчера, — отрезала я, подхватывая сумку. — Сегодня новый день.
Я вышла из подъезда, подставив лицо теплому весеннему солнцу. Впереди была школа, впереди был Кислов. Но теперь мне было плевать.
Солнце Коктебеля уже начинало припекать, и я поняла, что если сейчас не выпью ледяной кофе, то просто не дойду до этой проклятой школы. На углу, прямо по пути, открылась небольшая пекарня, от которой тянуло одуряющим запахом ванили и свежего багета.
Я толкнула стеклянную дверь, и колокольчик над головой весело звякнул. Внутри было прохладно и пахло... покоем. Совсем не тем хаосом, который притащил с собой ночью Кислов.
За стойкой стоял парень. Светлые, почти выбеленные солнцем волосы были небрежно взлохмачены, а на носу красовались смешные очки в тонкой оправе. На нем был простой фартук поверх футболки, а от всей его позы исходила какая-то невероятная, домашняя теплота.
— Доброе утро! — улыбнулся он так искренне, что я на секунду замялась. — Выглядите так, будто готовы завоевать мир, но забыли заправиться топливом.
— Типа того, — выдавила я, подходя к витрине. — Мне, пожалуйста, самый большой айс-латте. И... какой-нибудь круассан.
Он кивнул и принялся колдовать над кофемашиной. Его движения были спокойными и уверенными. В какой-то момент он обернулся, чтобы достать пакет, и наши взгляды встретились. Я, пытаясь выглядеть максимально независимой и «холодной королевой», решила опереться локтем о стойку... и промахнулась.
Моя рука соскользнула с гладкого дерева, и я, издав какой-то нечленораздельный звук, едва не впечаталась лбом в стеклянную витрину с эклерами.
— Оп! — парень молниеносно перегнулся через стойку и подхватил меня за локоть. — Спокойно! Эклеры сегодня особенно нежные, они не выдержат такого напора.
Я выпрямилась, чувствуя, как щеки предательски заливает румянец.
— Я... я просто проверяла прочность стекла, — буркнула я, поправляя сумку.
Он не засмеялся издевательски, как сделал бы Кислов. Он просто мягко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались добрые морщинки.
— Тест пройден, стекло крепкое. Но я бы советовал использовать латте как опору — это надежнее, — он протянул мне стакан, на котором маркером было нарисовано маленькое, аккуратное солнце вместо имени. — Я Макс. И я здесь новенький.
— Юля, — ответила я, принимая напиток. Мои пальцы коснулись его руки, и я почувствовала легкое тепло — настоящее, не то лихорадочное наркотическое пекло, что было ночью, а что-то очень правильное.
— Приятно познакомиться, Юля, которая проверяет витрины, — он подмигнул мне. — Заходи после уроков, я испеку что-то, что невозможно будет уронить.
Я вышла из пекарни с улыбкой, которую не могла скрыть. Это короткое, нелепое знакомство подействовало лучше любого успокоительного.