18+
Воскресное утро ворвалось в комнату слишком бесцеремонно. Солнце Коктебеля, которое еще вчера казалось мне золотым и ласковым, сегодня слепило, вызывая лишь тупую боль в висках. Я открыла глаза и тут же зажмурилась: внутри было так пусто, будто из меня выкачали весь воздух. Вчерашние слова Вани — эти грязные, хлесткие, как удары плетью, оскорбления — застыли в сознании холодным осадком.
Я чувствовала себя стеклянной. Один неосторожный жест — и я просто рассыплюсь на острые осколки.
— Юлька-пулька, подъем! — в комнату влетел Тёмка, с разбегу прыгая на кровать.
Его детский смех и запах овсянки, доносившийся из кухни, казались звуками из какой-то другой, параллельной жизни, где всё было просто и понятно.
Вслед за ним вошла мама. Она выглядела непривычно воодушевленной, на её лице играла легкая улыбка, которую я не видела уже очень давно. Она присела на край кровати и ласково убрала прядь волос с моего лица. Я знала, что она видит мои опухшие веки, но она, мудро решив не бередить вчерашнюю рану, просто чмокнула меня в макушку.
— Доброе утро, соня. Давай, приводи себя в порядок. Мы сегодня решили устроить «день без грусти», — она подмигнула Тёмке, который уже вовсю пытался щекотать мои пятки. — Хватит киснуть из-за ссор с подружками.
Я заставила себя выдавить подобие улыбки. Было физически больно притворяться, но видеть маму такой счастливой было важнее.
— И кстати, — добавила она, вставая и поправляя шторы, — на вечер планов не строй. Никаких прогулок до ночи.
Я замерла, прижав к себе подушку. Меньше всего на свете мне хотелось куда-то идти и изображать нормального человека.
— Мам, может, я дома останусь? — промямлила я.
— Нет-нет, даже не обсуждается, — мягко, но твердо отрезала она. — Мы идем в гости к моей новой знакомой, будущей коллеге по работе. Она пригласила нас на ужин. Она чудесная женщина, и мне очень важно наладить с ней контакт.
Она обернулась к Тёмке, который уже вовсю прыгал на ковре.
— А этого нашего «кнопика» мы оставим с соседкой. Ему там точно не будет скучно, Антоха обещал показать ему свои новые гоночные треки. Так что все при деле.
Семь часов вечера. Я стояла перед зеркалом в своей комнате, поправляя локоны. Нежное платье, которое так любила мама, казалось мне сейчас каким-то маскарадным костюмом. Вчера я была «дешевкой» и «шкурой» в грязном тупике, а сегодня я — «приличная девочка» из хорошей семьи. Ирония судьбы била под дых.
— Юля, идем! Мы и так на пять минут опаздываем, — позвала мама.
Мы прошли несколько дворов вглубь района. Обычная пятиэтажка, пошарпанный подъезд, запах старой штукатурки. Ничего особенного, обычная жизнь обычных людей. Мама нажала на кнопку звонка у одной из дверей на третьем этаже.
Дверь открыла женщина — очень красивая, с теплыми лучистыми глазами и мягкой улыбкой.
— Ой, проходите, милые! Я Лариса. Наконец-то мы познакомились не по телефону! — она обняла мою маму и приветливо кивнула мне. — А это, значит, та самая Юля? Чудесная девочка.
Квартира оказалась простой, но очень уютной. Всюду салфетки, пахнет домашней едой. Мы сели за стол в небольшой гостиной. Лариса и мама тут же заболтались о работе, о документах, о том, как трудно сейчас найти порядочных коллег. Лариса казалась святой женщиной — такая светлая, искренняя.
— Вы угощайтесь, — Лариса пододвинула ко мне тарелку с пирожками. — Сейчас еще мой сын придет. Вечно он где-то пропадает, неприкаянный мой, весь в делах...
В этот момент в прихожей раздался звук поворачивающегося ключа.
— А вот и он! — просияла Лариса. — Ванечка, иди к нам, у нас гости!
В проеме двери появился Ваня. На нем была чистая белая футболка, но взгляд... взгляд был всё тем же. Тяжелым, серым, пробивающим насквозь. Когда он увидел меня, сидящую за его семейным столом рядом с его матерью, его лицо на долю секунды дернулось. Челюсти сжались, а в глазах промелькнула такая буря, что мне захотелось немедленно выскочить в окно.
— Здравствуйте, — глухо произнес он, проходя в комнату.
— Ванечка, это Елена, моя новая коллега, и её дочка Юля. Юля тоже в твоей школе учится, представляешь? — Лариса светилась от радости.
Ваня медленно сел на стул прямо напротив меня. Между нами был всего метр пространства и целая пропасть из вчерашних матов и крови.
— Мы знакомы, — коротко бросил он, не сводя с меня глаз. —Одноклассники.
— Ну вот и отлично! — обрадовалась моя мама. — Юля мне и не говорила, что у неё такие серьезные одноклассники.
Весь ужин я не могла проглотить ни кусочка. Ваня сидел напротив и буквально пилил меня взглядом. Он отвечал на вопросы взрослых, вежливо улыбался матери, но его зрачки были расширены, и я кожей чувствовала исходящую от него ярость, смешанную с чем-то еще.
— Ладно, я пойду, у меня там дела по учебе, — внезапно сказал Ваня, вставая. — Приятно было посидеть.
Он ушел в свою комнату, и мне на секунду стало легче дышать. Но через пятнадцать минут Лариса, подливая маме чай, обернулась ко мне:
— Юленька, что же ты тут со старухами киснешь? Сходи к Ване, у него там компьютер, музыка... Поболтайте о своем, о школьном. Иди-иди, он у меня парень нелюдимый, хоть ты его разговоришь. Вторая дверь по коридору.
Мама подмигнула мне, мол, иди, налаживай связи. Я встала, чувствуя, как подкашиваются ноги. Коридор казался бесконечным. Я подошла к двери, за которой скрылся мой личный кошмар, и тихо толкнула её.
Я медленно приоткрыла дверь и скользнула внутрь. После залитой теплым светом гостиной комната Вани показалась мне темным, притаившимся логовом. Здесь не было люстры — только тусклый, синеватый свет от экрана его телефона, который выхватывал из темноты очертания мебели.
В воздухе густо стоял его запах: терпкий парфюм с нотками табака и прохлады. В углу, как безмолвный свидетель, стояла гитара, а на стенах угадывались тени от каких-то плакатов.
Ваня лежал на кровати, закинув одну руку за голову. Он был без футболки, и в слабом свете телефона я видела, как напряжены мышцы на его животе. Он лениво листал ленту инстаграма, и со стороны могло показаться, что ему абсолютно всё равно на моё присутствие. Но я видела, как бешено ходит желвак на его челюсти.
Я прикрыла дверь, и щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. За стеной слышался приглушенный смех наших мам, звон чайных ложечек о фарфор — звуки из той «нормальной» жизни, в которую мы сейчас оба играли.
Ваня даже не поднял головы, продолжая водить пальцем по экрану. Синий свет подсвечивал его разбитые костяшки и жесткий, холодный профиль.
— И долго ты собираешься там стоять, Феодосия? — прохрипел он, не глядя на меня. — Или ждешь, пока я тебе экскурсию проведу по своей «ничтожной» жизни?
Его голос был полон того самого яда, который он выплеснул на меня вчера, но в этой маленькой комнате он звучал еще опаснее. Он резко заблокировал телефон, и комната погрузилась в почти полную темноту, оставляя нас один на один с запахом его духов и нашим общим прошлым.
Ваня медленно сел на кровати, его глаза в полумраке казались двумя черными провалами.
— Мама думает, что ты святая, — он криво усмехнулся, и я кожей почувствовала его издевательский взгляд. — Пришла в своем нежном платьице... Локоны накрутила... Думаешь, если ты сейчас здесь, в моей квартире, то я забуду всё, что ты мне наговорила в тупике?
Он встал с кровати и сделал шаг ко мне, бесшумно, как хищник. Я не шелохнулась, хотя сердце колотилось где-то в горле.
Я сделала шаг вглубь комнаты, стараясь не смотреть на Ваню, который сидел на кровати. Мой взгляд упал на его рабочий стол — заваленный какими-то деталями, проводами и листами бумаги. Среди этого беспорядка я заметила край плотного альбомного листа.
Я протянула руку и вытянула его на свет. Внутри всё замерло.
Это была я. Но не та «кукла» или «дешевка», о которой он орал вчера. На листах были наброски: мои волосы, изгиб шеи и — самое страшное — глаза. Прорисованные с такой пугающей точностью, с такой нежностью в каждом штрихе карандаша, что у меня перехватило дыхание. В этих рисунках было столько боли и обожания, что они кричали громче любых слов.
Я медленно развернулась к нему, держа рисунки в руках. Ваня уже не листал телефон. Он сидел, вцепившись пальцами в край матраса, и смотрел на меня так, будто я только что вскрыла его грудную клетку без наркоза.
— Вань... — мой голос дрожал. — А ты не забыл, что ты мне вчера наговорил? «Наскучила»? «Воняешь тухлятиной»? Тогда что это такое? Зачем ты это рисовал?
Его лицо исказилось. Это была смесь ярости от того, что его тайник раскрыт, и того самого безумия, которое всегда искрило между нами.
— Отдай! — рявкнул он, сорвавшись с места. — Не твое дело, что там нарисовано!
Он рванулся ко мне, пытаясь вырвать листы из моих рук. Я отшатнулась, не желая отдавать это доказательство его лжи. Ваня навалился всем весом, его горячие руки перехватили мои запястья, и в этой короткой, сумбурной борьбе мы потеряли равновесие.
Я почувствовала, как падаю назад. Глухой удар об мягкий матрас, и в ту же секунду Ваня прижал меня к кровати всем своим телом. Рисунки смялись где-то между нами. Его тяжелое, прерывистое дыхание обжигало мне губы, а его кожа — сухая, горячая — касалась моих рук.
За стеной послышался приглушенный смех мамы и звон чашек.
— Ванечка, у вас там всё в порядке? — звонкий голос Ларисы заставил нас обоих замереть.
Ваня застыл, нависая надо мной. Его лицо было в паре сантиметров от моего, глаза бешено расширены, а челюсти сжаты до белизны. Он не отпускал мои руки, вдавливая их в подушку.
— Всё нормально, мам! — крикнул он, не сводя с меня взгляда, в котором сейчас мешались ненависть и дикая, неисчерпаемая жажда. — Просто гитара упала!
Он снова посмотрел на меня, и его голос стал ядовитым шепотом, от которого по коже пошли мурашки:
— Рисунки — это старое дерьмо, Феодосия. Ошибка. Такая же, как и ты.
Ваня замер лишь на мгновение, когда ручка двери дернулась. Его глаза, темные и затуманенные, встретились с моими, и в них промелькнула дерзкая, почти безумная искра. Он понял, что я не собираюсь его выдавать, и эта общая тайна, возникшая прямо под носом у наших матерей, разбудила в нем еще больший азарт.
— Юль? Ваня? — голос Ларисы за дверью звучал вопросительно.
Я сглотнула, чувствуя, как горячая ладонь Вани продолжает сжимать мое бедро, а его губы уже начали медленный, обжигающий путь по моей шее вниз, к ключицам.
— Мы не будем чай, теть Ларис! — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и спокойно. — Мы тут музыку слушаем, Ваня мне пластинки показывает! Мы попозже выйдем!
Ваня коротко ухмыльнулся прямо в мою кожу. Эта его ухмылка — торжествующая и порочная — заставила всё внутри меня сжаться в тугой узел.
— Ну, хорошо, молодежь, — послышался удаляющийся голос маминой подруги. — Только не засиживайтесь допоздна!
Как только шаги стихли, Ваня перестал сдерживаться. Он окончательно задрал подол моего нежного платья к самому поясу. Его губы были жадными, изголодавшимися; он покрывал поцелуями мой живот, оставляя влажные следы. Он медленно спустился ниже, и я почувствовала, как его пальцы зацепили край моих кружевных трусиков. Одним плавным, уверенным движением он стянул их вниз, освобождая доступ к самому сокровенному.
Я вскрикнула бы, если бы не вовремя прижатая к губам ладонь. Ваня опустился между моих разведенных ног. В темноте комнаты я видела лишь его растрепанный затылок. Когда он впервые коснулся меня языком, меня прошибло током от кончиков пальцев до корней волос. Это было не просто нежно — это было искусно и до боли правильно.
Я до крови закусила тыльную сторону ладони, заглушая рвущийся наружу стон. Ваня действовал медленно, издевательски размеренно, словно смакуя каждую каплю моего возбуждения. Его язык двигался ритмично, лаская самую чувствительную точку, а руки в это время продолжали крепко сжимать мои бедра, не давая мне пошевелиться или убежать от этого запредельного наслаждения.
В голове всё помутилось. За стеной мама что-то рассказывала Ларисе, слышался смех, звон посуды, а здесь, в полумраке, Ваня доводил меня до безумия. Я чувствовала, как внутри меня нарастает мощная волна, как всё тело натягивается, словно струна. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли искры, а рука, прижатая ко рту, уже была мокрой от моего прерывистого дыхания.
Ваня приподнял голову на секунду, его губы блестели, а взгляд был тяжелым и торжествующим.
— Молчи... — прошептал он, и его голос был похож на рокот далекого грома. — Тише...
Он снова приник ко мне, ускоряя темп. Каждое его движение было наполнено той самой агрессивной нежностью, о которой он говорил. Когда долгожданная вспышка накрыла меня, я выгнулась дугой, впиваясь пальцами в его плечи и до боли вдавливая ладонь в свои губы, чтобы не сорваться на крик, который услышал бы весь дом.
Ваня поднялся, его тяжелое дыхание опаляло мою кожу. Он нащупал на тумбочке небольшое квадратное саше, и в тишине комнаты звук разрываемой фольги прозвучал оглушительно. Я лежала на смятом подоле своего нежного платья, чувствуя, как по венам течет расплавленный свинец.
— Вань... — выдохнула я, вцепляясь пальцами в его плечи, когда он снова навис надо мной. Его тело было твердым, как скала, и пугающе горячим. — Стой. У меня... у меня это впервые.
Он замер. Его серые глаза на секунду смягчились, в них промелькнуло что-то похожее на благоговение, но жажда обладания была сильнее. Он наклонился, прижимаясь своим лбом к моему, и я почувствовала металлическую уверенность в его движениях.
— Я буду осторожен, маленькая... — прохрипел он, его голос вибрировал где-то внутри моей грудной клетки. — Доверься мне.
Он развел мои колени шире, устраиваясь между бедер. Я почувствовала первое, настойчивое давление. Моё тело, еще не знавшее такой близости, инстинктивно сжалось. Когда он начал медленно, миллиметр за миллиметром, входить в меня, резкая, жгучая боль прошила низ живота. Я не выдержала — голова откинулась назад, а из горла вырвался громкий, надрывный стон, который эхом должен был разлететься по всей квартире.
Но звука не последовало.
Ваня мгновенно, с животной реакцией, накрыл мой рот своей широкой ладонью. Его пальцы, пахнущие табаком и его парфюмом, жестко прижали мои губы к зубам.
Я зажмурилась, чувствуя, как по вискам катятся слезы — от боли, от шока и от невыносимого, запретного удовольствия, которое начало прорастать сквозь жжение. За дверью действительно слышался голос моей мамы: она что-то увлеченно рассказывала Ларисе о рецепте какого-то пирога. Этот контраст был чудовищным: там — уют, чаепитие и невинные разговоры, а здесь — Ваня входил в меня всё глубже, заполняя собой всё моё естество, превращая меня в свою собственность.
Он замер на несколько секунд, давая мне привыкнуть, а затем начал двигаться. Сначала медленно, почти бережно, но с каждым толчком его движения становились всё более рваными и властными. Его ладонь продолжала давить на мой рот, заглушая мои хриплые попытки вдохнуть. Я чувствовала, как его разбитые костяшки упираются мне в щеку.
Каждый его толчок отдавался во всём теле тягучей волной. Платье задралось до самой груди, локоны разметались по подушке в диком беспорядке. Ваня двигался ритмично и грубо, его мышцы под пальцами перекатывались, как живые жгуты. Я видела, как на его лбу выступили капли пота, как он до боли закусил собственную губу, чтобы не издать ни звука.
В какой-то момент он убрал руку от моего рта, но лишь для того, чтобы впиться в мои губы глубоким, забирающим весь кислород поцелуем. Мои пальцы впились в его спину, оставляя длинные красные борозды. Весь мир сузился до этой темной комнаты, до скрипа кровати, который казался нам обоим предательски громким, и до этого невозможного, болезненного единения.
Когда он содрогнулся, изливаясь внутри защиты, он уткнулся лицом в мою шею, тяжело и часто дыша. Я лежала под ним, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, ощущая, как внутри всё еще пульсирует отголосок его движений.
За стеной послышался отодвигаемый стул.
— Ну что, пойдем посмотрим, чем там дети занимаются? — весело произнесла Лариса.