Стеклянная кукла
Когда я увидела этот холодный, пустой экран — «Пользователь заблокирован» — внутри всё просто оборвалось. Сомнений не было ни секунды. Только один человек в этом городе способен на такую бесшумную и тотальную зачистку моего пространства. Ваня.
Руки дрожали так, что я едва попадала по буквам. Я не стала звонить — знала, что он может не взять. Я написала.
«Ты больной! Ты просто психопат! Что ты с ним сделал?! Я знаю, что это ты, Ваня. Я ненавижу тебя за то, что ты лезешь в мою жизнь. Где ты?! Ответь мне сейчас же!»
Ответ пришел через бесконечные пять минут. Короткий, как выстрел в упор:
«На базе. Приходи, если смелая. Поговорим о твоем "герое"».
Я даже не переоделась. Выскочила из дома в чем была, игнорируя вопросы мамы.
Когда я ворвалась на базу, там было непривычно тихо. Хенк и Егор сидели на диване в углу, опустив глаза — они даже не посмотрели на меня, когда я зашла. Гена пил пиво, демонстративно не замечая моего присутствия.
Ваня стоял у груши. Он был без футболки, спина блестела от пота, а костяшки рук были замотаны грязными, окровавленными бинтами. Он медленно повернулся ко мне. Вид у него был пугающий: безумный блеск в глазах и эта страшная, ледяная решимость на лице.
— Пришла всё-таки, — прохрипел он, вытирая пот со лба. — Хочешь спросить, как поживает твой пекарь?
— Что ты с ним сделал, Ваня?! — я почти сорвалась на крик, подходя к нему вплотную. — Почему он меня заблочил?
Ваня сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума. От него пахло сигаретами, потом и тем самым металлом, который бывает только у крови.
— Потому что он трус, Юль, — Ваня наклонился к моему уху, и его голос стал вкрадчивым, опасным. — Потому что твой «идеальный Макс» при первой же дырке на коже запел, что ты ему нахрен не нужна. Сказал, что ты — белокурая кукла, которая всё равно «не дает». Это его слова, Феодосия. Твоего «света».
Он схватил меня за плечи и заставил посмотреть на свои разбитые руки.
— Я выбил из него эту дурь. Я сделал так, чтобы он забыл дорогу к твоему дому. Ты должна мне спасибо сказать, что я убрал эту грязь от тебя.
Я смотрела на него, и меня трясло. С одной стороны — ужас от его жестокости, а с другой — предательское осознание того, что Макс действительно мог так сказать. Тьма, о которой я думала субботним утром, сейчас стояла передо мной во плоти, и она пахла кровью.
Я замахнулась и со всей силы ударила его по лицу. Звук пощечины хлестко отразился от бетонных стен гаража. Пацаны в углу даже не шелохнулись, только Гена присвистнул. Ваня даже не моргнул — его голова лишь слегка дернулась в сторону, а на бледной щеке мгновенно проступил красный след от моих пальцев.
Он медленно повернул голову обратно. В его глазах не было злости — там полыхал какой-то первобытный, неуправляемый огонь.
— Руки чешутся? — прорычал он.
Прежде чем я успела замахнуться еще раз, он мертвой хваткой вцепился в мое запястье. Его пальцы были как стальные тиски.
— Пошли. Нам нужно поговорить без лишних ушей.
Он буквально вытащил меня из базы, игнорируя мои попытки вырваться. Мы миновали ряды гаражей и свернули в тупик за старыми складами, где пахло солью и ржавчиной. Ваня резко развернул меня и прижал спиной к холодной каменной стене, нависая всем телом так, что я чувствовала жар, исходящий от его кожи.
Он уперся руками в стену по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку. Его дыхание — прерывистое, тяжелое — обжигало мне губы.
— Я не знаю, что ты со мной делаешь, Феодосия... — выдохнул он мне прямо в лицо, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на отчаяние. — Я не знаю, блять, как это работает!
Он замолчал на секунду, вглядываясь в мои глаза, будто пытаясь найти там ответ.
— Я не могу быть с тобой. Слышишь? Не могу! Я мразь, Юля, я по локоть в дерьме, и тебе рядом со мной не место. Но я, сука, и смотреть не могу, как ты с другим! Как этот урод тебя касается, как он на тебя дышит... У меня крышу сносит, я убить готов любого, кто к тебе подойдет. Ты понимаешь, что ты со мной сотворила?!
Его взгляд опустился ниже, на вырез моей майки, и он зажмурился, будто от сильной боли. Его челюсти сжались так, что на лице снова заходили желваки.
— И не смей больше надевать такую майку, — прохрипел он, снова открывая глаза, в которых теперь читалась неприкрытая жажда. — Потому что ты сводишь меня с ума. Ты ходишь такая нежная, такая чистая, пахнешь своей малиной, а я... я подохнуть готов, лишь бы ты просто на меня посмотрела. Но не так, как на него. Никогда не смотри на них так.
Он стоял так близко, что я чувствовала биение его сердца — бешеное, неритмичное, такое же сломанное, как и он сам.
Гулкая тишина тупика за старыми складами казалась удушающей. Запах ржавчины и морской соли забивался в легкие, пока Ваня, прижимая меня к холодной стене, выдыхал свои признания о том, как я свожу его с ума. Его близость была пугающей и притягательной одновременно, его тело обжигало жаром, а руки, упертые в стену по обе стороны от моей головы, запирали меня в ловушку. В этот момент мир вокруг перестал существовать, остался только его прерывистый шепот и невыносимое напряжение между нами. Но внезапный вибросигнал в кармане моей юбки заставил меня вздрогнуть, разбивая магию момента.
Ваня недовольно прищурился, не выпуская моих запястьй из своих стальных пальцев. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, и я видела, как в его глазах вспыхивает раздражение на то, что кто-то посмел прервать это уединение. Я, поддавшись необъяснимому предчувствию, высвободила одну руку и достала телефон. Экран мигнул: уведомление от Макса. Того самого Макса, который час назад исчез из моей цифровой жизни.
Я открыла чат. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, отдавая глухой болью в ушах.
На экране было фото. На нем едва можно было узнать человека: лицо Макса превратилось в сплошное кровавое месиво. Один глаз полностью заплыл, превратившись в багрово-синюю щель, губы были разорваны, а через всю щеку тянулся глубокий, сырой разрез от ножа. Его светлая футболка была залита красным. Подпись под снимком жгла глаза сильнее кислоты:
«Спасибо, Малиновая. Прощай. Кудрявому привет».
Экран погас — Макс снова заблокировал меня, на этот раз, кажется, навсегда. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Этот снимок был криком боли, и я знала, чьи руки это сотворили.
Я медленно подняла глаза на Ваню. Он стоял всё так же близко, его грудь тяжело вздымалась, а на костяшках пальцев, обмотанных грязными бинтами, запекалась чужая кровь. Та самая кровь, которую я только что видела на фото. В эту секунду он перестал быть для меня загадочным, притягательным «врачом». Он стал монстром. Самым настоящим, неуправляемым зверем.
— Ты... ты видел, что ты сделал? — мой голос дрожал от ужаса и подступающей ярости. Я развернула телефон экраном к нему. — Посмотри! Посмотри ему в глаза! Это, по-твоему, «помощь»? Это твоя забота, Ваня?!
Ваня мазнул коротким взглядом по экрану. В его лице не дрогнул ни один мускул, ни тени сожаления или сомнения. Он лишь криво усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого удара.
— Он легко отделался, Феодосия, — прохрипел он, возвращая взгляд к моим глазам. — За то, что он вякал о тебе, за то, как он тебя лапал... я должен был вообще его прикопать там же, в переулке.
— Заткнись! — закричала я, со всей силы отталкивая его от себя. — Просто заткнись! Я думала, ты другой. Я думала, в тебе есть хоть что-то человеческое, но ты просто животное! Садист, которому доставляет кайф ломать людей!
Ваня пошатнулся от моего толчка, его лицо начало медленно каменеть, превращаясь в маску из мертвого гранита.
— Кто тебе дал право распоряжаться моей жизнью?! — я сорвалась на истерический крик, и слезы обиды и отвращения брызнули из глаз. — Я бы сама решила, быть мне с Максом или нет! Я сама бы с ним рассталась, если бы захотела! Мне не нужна была твоя помощь, Ваня! Твоя кровавая, ублюдская «защита»! Ты жалок. Слышишь? Ты настолько ничтожен, что не можешь удержать девушку ничем, кроме как избивая её знакомых и запугивая всех вокруг ножами! Ты — грязь под ногтями этого города. Ты — ничтожество!
Я сделала шаг к нему, почти вплотную, тыча пальцем в его окровавленную грудь.
— Ты думаешь, я после этого буду смотреть на тебя с обожанием? Да мне тошно находиться с тобой в одном тупике! Каждое твоё прикосновение теперь воняет для меня этой кровью. Ты — пустое место для меня. Просто бандит, который возомнил себя богом Коктебеля. Я ненавижу тебя!
В тупике повисла мертвая, звенящая тишина. Ваня медленно разжал кулаки. Его взгляд, еще минуту назад полный страсти, мгновенно превратился в две черные, ледяные воронки. Он смотрел на меня так, будто я была не девушкой, а куском гнили на асфальте. Весь тот огонь, который между нами горел, вымерз за секунду.
Он наклонился к самому моему уху, обжигая его своим ненавидящим дыханием. Его голос стал тихим, вибрирующим от запредельной ярости.
— Слышь ты, овца неблагодарная, — его голос сорвался на рык. — Я ради тебя в дерьмо лезу, я руки об этих лохов мараю, чтобы тебя, дуру, никто пальцем не тронул. А ты мне тут морали читаешь? «Ничтожество»? «Жалок»?
Он резко отстранился и со всей силы сплюнул на землю прямо у моих ног. Его лицо исказилось в такой гримасе презрения, что мне стало по-настоящему страшно.
— Да пошла ты нахуй, Феодосия! — заорал он так, что чайки на пристани сорвались с мест. — Пошла нахуй отсюда, слышишь?! Строишь из себя святую, а сама такая же подстилка, как и все. Никто, сука, мне такое говорить не будет!
Он сорвал с руки остатки окровавленного бинта и с силой швырнул его мне в лицо. Грязная ткань коснулась моей щеки и упала на землю.
— Вали к своему пекарю, соси у него, зализывай ему раны, делай что хочешь! — он оскалился в безумной улыбке. — Ты для меня сдохла сегодня, шкура. Чтобы духу твоего здесь не было, блять! Исчезни!
Я стояла, прижатая к стене, чувствуя, как по щекам катятся жгучие слезы, но ярость внутри была сильнее страха. Ваня уже развернулся, чтобы уйти, бросив мне в лицо маты, от которых хотелось содрать с себя кожу.
— Стой! — закричала я ему в спину.
Он замер, но не обернулся. Его широкие плечи были напряжены, как натянутая струна, а кулаки по швам судорожно сжимались.
— Ты избил Макса до полусмерти, потому что он якобы сказал обо мне пару плохих слов? — мой голос сорвался на хрип. — Ты вспорол ему щеку за то, что он назвал меня куклой? А сам? Посмотри на себя, Ваня! Ты поливаешь меня грязью уже какой раз. Ты орешь на меня, ты кроешь меня матом, ты втаптываешь меня в этот бетон прямо сейчас. В чем разница между тобой и им? Ты в сто раз хуже! Ты просто прикрываешь свою дикость какой-то фальшивой заботой, а на деле — ты первый, кто меня уничтожает!
Ваня медленно, очень медленно повернулся. Его лицо было абсолютно серым в сумерках складов, а взгляд стал таким холодным, что у меня перехватило дыхание. В нем не осталось ни капли той страсти, что была минуту назад. Только ледяное, выверенное презрение.
Он сделал шаг ко мне, наклонил голову набок и произнес то, что ударило меня сильнее, чем любая пощечина:
— Разница в том, Феодосия, что он просто хотел тебя трахнуть и забыть, — его голос был тихим, вибрирующим от запредельной жестокости. — А я, как последний кретин, думал, что ты стоишь того, чтобы ради тебя мараться. Я думал, ты — что-то стоящее. А ты... ты обычная дешевка, которая ведется на сладкие речи и аккуратные рожи. Знаешь, почему я тебя сейчас посылаю? Не потому, что ты мне что-то там наговорила. А потому, что ты мне наскучила. Весь этот твой малиновый запах... он теперь воняет тухлятиной.
Он сделал еще один шаг назад, его губы искривились в ледяной, мертвой усмешке.
— Не ищи меня больше, — бросил он, окончательно отворачиваясь. — Считай, что тот Ваня, который лез к тебе в окно, сдох сегодня в этом тупике
Субботняя ночь, которая должна была стать началом чего-то нового, превратилась в пепелище. Я шла по набережной, но не видела ни огней кафе, ни звезд над морем. В голове набатом стучали его слова: «дешевка», «наскучила», «воняешь тухлятиной». Каждый шаг давался с трудом, будто я пробиралась сквозь густой кисель, а слезы, которые я так старалась сдержать перед ним, теперь бежали по щекам горячими солеными ручьями.
Коктебель казался чужим и враждебным. Без тени Вани за спиной каждый шорох в кустах и каждый случайный прохожий заставляли меня вздрагивать. Я чувствовала себя абсолютно голой, беззащитной, выброшенной на обочину жизни тем, кому я почти доверила свою душу.
Когда я подошла к дому, я несколько минут стояла у калитки, пытаясь выровнять дыхание. Я вытерла лицо рукавом, но глаза, я знала, были красными и опухшими.
Как только я переступила порог, из кухни вышла мама. Она всё еще была в домашнем халате, с чашкой чая в руках. Увидев меня, она замерла, и на её лице отразился целый спектр эмоций: от облегчения до ужаса.
— Юля! Господи, ты где была? — она поставила чашку на стол и быстро подошла ко мне. — Ты вылетела из дома как ошпаренная, на звонки не отвечала... Что случилось? Почему ты в таком виде?
Она потянулась, чтобы коснуться моего лица, но я резко отшатнулась. Я не могла позволить ей увидеть, как сильно меня трясет.
— Всё нормально, мам, — голос прозвучал глухо и надтреснуто, совсем не похоже на мой.
— Что нормального? Ты вся в слезах! Тебя кто-то обидел? Этот твой Макс?
— Никто меня не обидел, — я заставила себя посмотреть ей в лицо, сочиняя ложь на ходу. — Просто... мы с Аней сильно поругались. Наговорили друг другу гадостей. Я просто расстроилась, прошлась по берегу, замерзла. Всё, я хочу спать.
— Юль, но ты же...
— Мам, пожалуйста! — почти выкрикнула я. — Дай мне просто помыться и лечь. Я не хочу об этом говорить.
Я прошмыгнула мимо неё, чувствуя на спине её обеспокоенный взгляд. Забежав в ванную, я первым делом повернула щеколду. Щелчок замка принес минутное облегчение. Я включила воду — холодную, ледяную — и прижалась лбом к кафелю.
В зеркале на меня смотрело чудовище: размазанная тушь, бледная кожа и глаза, в которых больше не было того света, о котором так пекся Ваня. Я включила душ на полную мощность, чтобы за шумом воды никто не услышал моих рыданий. Я стояла под струями, не снимая одежды, и чувствовала, как вместе с водой уходит надежда на то, что в этом городе я когда-нибудь снова смогу дышать спокойно.