Лезвие ревности
Дверной замок щелкнул, и тишину пустой квартиры мгновенно разорвал звонкий голос Тёмы.
— Юля! Смотри, что мне тетя Галя подарила! — мелкий влетел в коридор, размахивая какой-то яркой машинкой. Его щеки еще горели после прогулки, а в глазах светилось то самое беззаботное детство, которого я так боялась его лишить.
Следом зашла мама. Она выглядела непривычно оживленной — на щеках румянец, глаза блестят, а в руках пакет с какими-то сладостями. Она не просто «пришла», она будто влетела в дом на крыльях.
— Уф, ну и жара на улице! Юль, ты не представляешь, какой удачный день, — она разулась и, не дожидаясь моих расспросов, обняла меня. От неё пахло маминым парфюмом и чем-то новым, «профессиональным». — Я устроилась! В тот самый салон на набережной, «Элит». Хозяйка посмотрела мои работы, мы пообщались... С понедельника выхожу на стажировку!
Я смотрела на её улыбку и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она была так счастлива этой маленькой победе, этой возможности начать всё сначала. Она верила, что жизнь налаживается.
— Мам, это же круто! — я заставила себя улыбнуться как можно шире, подавляя в себе образ Вани и того самого Романа. — Ты так долго этого хотела.
— Да, — она выдохнула, проходя на кухню и начиная разбирать пакеты. — Теперь хоть какая-то стабильность будет. Тёмке на садик, на кружки... Юль, я так боялась, что после исчезновения Романа мы совсем зачахнем, а тут — такой шанс.
Я быстро отвела взгляд, чтобы мама не заметила, как у меня дрогнули губы. Она сказала «после исчезновения Романа» — она всегда так говорила, избегая слова «смерть», потому что в глубине души все еще ждала. Но она никогда не называла его моим отцом. И в этом была вся суть нашего дома: у Тёмы был папа, у мамы был муж, а у меня был человек, который просто делил с нами жилплощадь и любил только своего родного сына.
— Мам, это правда здорово, — я подошла и обняла её со спины, утыкаясь носом в плечо. — Ты заслужила это место. Ты лучший мастер в городе.
— Ну, скажешь тоже, — она смущенно повела плечом, но я видела, как ей приятно. — Просто... жизнь продолжается, Юль. Надо поднимать Тёмку. Без Романа тяжело, но мы же справимся? Мы всегда справлялись.
Тёма на полу вовсю озвучивал аварию своих машинок.
— Вж-ж-жух! Ба-бах! — кричал он, полностью погруженный в свою игру.
Макс позвонил около двенадцати. Его голос, бодрый и теплый, вызывал у меня легкий укол совести. Он звал пройтись по набережной, подышать морем и поесть мороженого — так просто, так по-человечески. Я согласилась, решив, что это именно то, что мне нужно: глоток свежего воздуха и общество «правильного» парня, чтобы окончательно вытеснить из головы малиновые сны и хриплый голос Кисы.
Я решила, что сегодня не буду «серой мышкой». Мне хотелось выглядеть ярко, вызывающе, будто я что-то доказывала самой себе. Я надела короткую атласную юбку насыщенного изумрудного цвета, которая выгодно подчеркивала мои длинные ноги, и свободную белую футболку, завязав её узлом на талии, чтобы открыть тонкую полоску кожи. На ногах — идеально чистые белые «форсы».
Макияжу я уделила особое внимание. Тон был безупречным, скулы подчеркнуты холодным контуром, а на веках я растушевала нежные персиковые тени, добавив тонкие, идеальные стрелки, которые делали взгляд лисьим. Губы я накрасила прозрачным блеском с эффектом объема — они выглядели влажными и манящими. В зеркале на меня смотрела уверенная в себе девушка, у которой «всё под контролем».
Набережная встретила нас шумом прибоя и криками чаек. Макс выглядел довольным. Он шел рядом, иногда случайно касаясь моего плеча, и увлеченно рассказывал о планах на лето. Мы купили по огромному рожку мягкого мороженого и не спеша брели вдоль парапета.
— Юль, ты сегодня просто ослепительна, — Макс вдруг остановился, заставляя меня тоже замереть.
Он смотрел на меня с такой искренней нежностью, что мне на секунду стало физически больно. Солнце играло в его волосах, он был воплощением стабильности и добра. Он осторожно взял меня за руку, и я не отстранилась.
— Я всё думал о том, что случилось... — мягко начал он. — Ты тогда так испугалась. Я хочу, чтобы ты знала: я всегда буду рядом. Я не позволю такому повториться.
Он сократил расстояние между нами. Я чувствовала аромат его чистого парфюма — цитрус и мята. Макс медленно потянулся ко мне, прикрывая глаза. Его ладонь легла на мою щеку, большой палец нежно очертил контур скулы. Это должен был быть идеальный момент. Момент, который поставил бы точку во всех моих сомнениях.
Но в ту самую секунду, когда его губы почти коснулись моих, я инстинктивно отвела взгляд в сторону, словно какая-то неведомая сила заставила меня обернуться.
В десяти метрах от нас, прислонившись к парапету, стоял Ваня.
Он был один. Черная футболка, помятые джинсы, неизменная сигарета в зубах. Он не прятался — он стоял и смотрел прямо на нас. Его взгляд был тяжелым, как свинец, и холодным, как мартовское море. Я увидела, как его челюсти плотно сжались, а пальцы, сжимающие перила, побелели от напряжения. Он видел всё: и мою яркую юбку, и руку Макса на моем лице, и этот несостоявшийся поцелуй.
— Юль? Ты чего? — Макс открыл глаза, почувствовав мою отстраненность.
Макс мягко коснулся моих губ. Сначала осторожно, будто спрашивая разрешения, а затем увереннее, когда я не отстранилась. Это был правильный поцелуй — спокойный, нежный, пахнущий мятной жвачкой и солнечным днем. Я закрыла глаза, изо всех сил стараясь сосредоточиться на этом ощущении, на тепле рук Макса, на его надежности. Я внушала себе: «Вот оно, Юля. Это твоё спасение. Это нормальная жизнь».
Но даже сквозь закрытые веки я чувствовала на себе чей-то чужой, обжигающий взгляд. Чувствовала кожей, как воздух вокруг вдруг стал густым и тяжелым.
Я чуть отстранилась от Макса, чтобы перевести дыхание, и медленно повернула голову.
Ваня стоял в нескольких шагах, прислонившись к облезлому парапету. Он не отвернулся, не смутился, не ушел сразу. Он смотрел. Прямо, в упор, со своей этой вечной сигаретой, зажатой в углу рта. Его лицо казалось каменным, только желваки гуляли под кожей, выдавая ярость, которую он пытался скрыть за напускным безразличием.
Он видел мою яркую юбку. Видел мой макияж, который я так старательно наносила сегодня. Видел, как я таяла в руках другого.
На секунду наши глаза встретились. В его взгляде промелькнуло что-то такое... будто я ударила его наотмашь. Горькая, ядовитая смесь обиды и подтверждения его собственных мыслей: «Ну конечно, ты же святая, ты же выбираешь правильных».
Ваня медленно вытащил сигарету изо рта, глубоко выдохнул дым прямо в сторону моря и, ни разу не оглянувшись, резко развернулся. Его походка была тяжелой, размашистой. Он уходил прочь, в сторону причала, быстро растворяясь среди ярких рубашек туристов и шума прибрежных кафе.
Я смотрела ему в спину, и внутри меня всё будто обвалилось. Поцелуй Макса теперь казался пресным, почти безвкусным. Весь мой яркий образ, моя изумрудная юбка и лисьи стрелки — всё это вдруг стало выглядеть как глупая, жалкая попытка доказать что-то человеку, который только что ушел из моей жизни, забрав с собой весь кислород.
— Всё хорошо, Макс, — глухо ответила я, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Просто... солнце в глаза попало.
От лица Вани
Я летел по набережной, не разбирая дороги, задевая плечом каких-то туристов, но мне было плевать. В глазах стояла эта гребаная картинка: её изумрудная юбка, эти белые кроссовки и его руки на её лице. Сука! Как он её касался... Как она, тварь такая, подставлялась под его губы, закрывая глаза.
Я же хотел исчезнуть! Я же, блять, решил, что так будет лучше для неё! Но увидеть это своими глазами — это как получить арматурой по почкам. Дышать стало нечем.
Я ворвался на базу, сорвал куртку и, даже не наматывая бинты, обрушился на тяжелую кожаную грушу.
— Сука! Сука! Сука! — каждый удар вырывался вместе с хрипом.
Костяшки лопнули почти сразу, оставляя красные мазки на черной коже груши, но я не чувствовал боли. Я чувствовал только, как внутри всё плавится от ненависти. Я представлял на месте этого мешка его лицо. Его правильную, холеную рожу. Как он улыбается ей, как он защищает её...
— Киса, ты че, с дуба рухнул? Стену прошибешь! — Егор и Хенк вышли из подсобки, недоуменно переглядываясь. Гена стоял чуть поодаль, прислонившись к косяку с кривой ухмылкой.
Я остановился, тяжело дыша. По рукам текла кровь, перемешиваясь с потом. Взгляд застилало багровым туманом. Контроль? Какого хрена... Нет больше никакого контроля.
Я резко обернулся к Егору, пригвоздив его взглядом к месту. Пот катился по лицу, смешиваясь с кровью из разбитых костяшек, но я не чувствовал ничего, кроме этой удушающей, черной ярости.
— Ты, Егор, — я сделал шаг к нему, и он невольно отшатнулся, — ты вспомни весну. Вспомни ту ночь на скалах, когда мы тащили этого борова, Романа, к обрыву. Вспомни, как мы обвязывали его ноги камнями, чтобы эта мразь никогда не всплыла.
Пацаны замерли, боясь даже вздохнуть. Это была наша общая тайна, наше клеймо, о котором мы никогда не говорили вслух.
— Мы это сделали вместе, — мой голос сорвался на рык. — Потому что этот подонок трахнул твою Анджелку, потому что он считал, что ему всё можно. Я помог тебе тогда избавиться от него, я взял этот грех на душу вместе с вами!
Я перевел бешеный взгляд на Хенка и Гену.
— И сегодня вечером вы поможете мне. Я не прошу, я требую. Этот Макс... он лапает её своими чистыми руками. Он целует её так, будто он имеет на это право.
Я снова ударил по груши, так что цепь жалобно заскрипела под потолком.
— Я хочу избить его до полусмерти. Хочу видеть, как его правильное лицо превращается в кровавое месиво. Он должен забыть, что Коктебель существует. Он должен со страху обделаться при одном упоминании имени Феодосии. Мы устроим ему такой ад, чтобы он до конца жизни заикался, если решит вернуться в этот город.
Я вытер рот тыльной стороной ладони, оставляя красный развод.
— Собирайтесь. Вечером, когда он потащится провожать её до дома, мы будем ждать. И в этот раз я не буду сдерживаться.
Вечер в Коктебеле был душным, липким, как моя собственная ненависть. Мы выследили его на обратном пути от дома Феодосии. Он шел по набережной — довольный, светящийся, с этой идиотской улыбкой на роже, будто он только что сорвал джекпот. Он еще чувствовал вкус её губ на своих.
— Сейчас ты у меня умоешься этим счастьем, — прошипел я, давая пацанам знак.
Мы зажали его в узком переулке за старым гостевым домом. Егор и Хенк выросли перед ним из темноты, а я и Гена перекрыли выход сзади. Макс замер, его глаза расширились, когда он узнал меня в свете тусклого фонаря.
— Опять ты? — начал было он, но я не дал ему закончить.
Я впечатал кулак в его холеную физиономию, вкладывая в удар всю ярость за браслет, за малиновый запах и за каждый его нежный взгляд на Юлю. Он рухнул на колени, а я продолжал. Я бил его методично, зверски, как ломовая лошадь. Я мог бы вытащить ствол или просто прикончить его на месте, как мы сделали с Романом, но второе убийство на душе мне было не нужно. Я хотел, чтобы он страдал, чтобы он чувствовал, как рушится его идеальный мир.
— Хватит... хватит! — хрипел он, отплевываясь кровью. — Ты... ты просто тварь, Киса! Гнилая мразь!
Я схватил его за шкирку, прижимая спиной к стене. Его лицо превратилось в кровавый фарш, но он, неожиданно для себя, выдал то, что окончательно сорвало мне резьбу:
— Да подавись ты ею! — прохрипел он, кривя разбитые губы. — Нахрен мне теперь сдалась эта белокурая кукла... Всё равно строит из себя недотрогу, не даёт... Ломай её сам, если охота!
В голове что-то лопнуло. Тихий, звенящий звук — и тишина. Весь мир сузился до его грязного рта, который посмел осквернить её имя.
Я выхватил нож. Сталь холодно блеснула в полумраке.
— Что ты сказал? — мой голос был тихим, почти нежным, и от этого пацаны за моей спиной напряглись.
Я провел лезвием по его щеке, оставляя длинную, тонкую полосу, из которой тут же брызнула кровь.
— Это тебе за то, что смотрел на неё, — я перехватил его руку, ту самую, которой он гладил её по лицу на набережной. — А это за то, что касался.
Я резко полоснул ножом по его предплечью. Макс взвыл, забившись в моих руках как раненый зверь. Я занес нож для следующего удара, целясь уже в шею, но тут Гена рванул меня за плечо назад.
— Хорош, Киса! Остынь! — Гена вклинился между нами, отпихивая меня. — Ты сейчас реально грохнешь этого пекаря! Он того не стоит, пацан! Слышишь? Хватит!
Я тяжело дышал, чувствуя, как нож дрожит в руке. Ярость медленно сменялась ледяной пустотой. Я вытер лезвие о штанину Макса и наклонился к его уху.
— Послушай меня внимательно, мусор, — прошептал я так, чтобы слышал только он. — Завтра к утру тебя не должно быть в этом городе. Исчезни. Сгинь. И не вздумай хоть раз написать ей или позвонить. Заблочишь её везде. Если я хоть раз увижу уведомление от тебя на её телефоне — я найду тебя и закончу то, что начал сегодня. Ты меня понял?
Макс только мелко кивнул, прижимая раненую руку к груди. Он был сломлен.
Я развернулся и пошел прочь из переулка. Пацаны потянулись за мной. На кулаках снова запекалась кровь — теперь его, чужая.
— Пошли на базу, — бросил я Гене. — Мне нужно смыть это дерьмо.