Любовь с ядом

Суббота началась с ослепительного солнца, которое буквально заливало кухню. Я проснулась с каким-то странным, щекочущим чувством в груди — не то тревога, не то предвкушение. Мамы с Тёмой дома не было: они еще вчера уехали с ночевкой на день рождения к тете Лене, маминой лучшей подруге. Пятилетний Тёмка наверняка был в восторге — у тети Лены всегда было полно сладостей и внимания, так что я могла не переживать, что они вернутся слишком рано.

Я заварила себе крепкий кофе и, поджав ноги под себя, уселась на то самое место, где вчера сидел Ваня. На столе до сих пор лежала фотография Романа, которую Тёма оставил здесь. Я отодвинула её в сторону и набрала Аню.

— Ань, ты спишь? Мне нужно тебе всё рассказать, иначе я сойду с ума.

Слова полились сплошным потоком. Я вывалила на неё всё: ужас в гаражах, то, как у меня перехватило дыхание в панике, и как Макс, весь такой правильный и надежный, бросился меня защищать. Но когда я перешла к моменту в ванной, мой голос невольно дрогнул.

— И понимаешь, он просто положил голову мне на колени... Мы говорили так, как никогда раньше. Без его этих дурацких колючек. Я потом кормила его борщом, а он взбесился из-за фото Романа. Сказал, что я его не знаю, обматерил и ушел.

В трубке повисла долгая, тяжелая пауза. Я слышала, как Аня на том конце размешивает сахар в кружке.

— Юль, — наконец заговорила она, и её голос был пугающе трезвым. — Ты сама-то слышишь, что несешь? Ты вообще не заметила очевидного?

— Чего именно? — я напряглась.

— Макс. Парень, который за тебя получил по роже, который за тебя горой. Ты его к себе позвала? Ты хоть раз за вечер подумала о том, чтобы обработать ему раны? Нет. Ты там, возле дома, предложила ему что-то мимоходом, просто из приличия, и забыла через пять минут.

Аня сделала глоток, и я буквально почувствовала её неодобрительный взгляд сквозь километры связи.

— А Кису, который тебя до этой самой панички и довел, ты у себя в ванной разложила. Аптечку достала, по головке гладила, борщом маминым отпаивала... Юль, что с тобой? Ты понимаешь, что ты всё свое тепло и заботу сливаешь на человека, который тебя уничтожает, а на того, кто спасает — тебе плевать? Почему ты «лечишь» того, кто бьет, а не того, кто защищает?

Я замолчала, глядя на пустую тарелку из-под борща. Слова Ани попали в самую цель. Внутри всё сжалось от осознания того, насколько абсурдно это выглядит со стороны.

— Ань, он просто был... другим в тот момент. Настоящим, — тихо пробормотала я.

— Настоящим? Юль, «настоящий» он был, когда тебя матом крыл перед тем, как в окно выскочить. Не обманывай себя. Ты влюбляешься в катастрофу.

Я медленно отняла телефон от уха, и в комнате снова воцарилась та оглушительная тишина, которую всегда оставлял после себя Ваня. Слова Ани всё еще эхом отдавались в голове: «Ты лечишь того, кто бьет».

— Я просто хотела помочь, Ань... — прошептала я в пустоту, но сама себе не поверила.

Я положила телефон на подоконник и посмотрела на свои ладони. Те самые ладони, которые вчера касались жестких волос Вани, которые смывали кровь с его лица. Я до сих пор чувствовала то странное тепло, которое разливалось по телу, когда он прижимался щекой к моим коленям.

Я посмотрела на экран телефона. Там висело непрочитанное сообщение от Макса, присланное еще утром: «Юль, как ты? Надеюсь, выспалась. Бровь почти не болит, не переживай».

Это было так правильно. Так заботливо. Так... пресно.

Я представила Макса: его добрую улыбку, его готовность быть рядом, его предсказуемость. Он был солнечным светом, тихой гаванью, спасательным кругом. Он был тем, кем я должна была дорожить. Но почему-то от его сообщения внутри ничего не дрогнуло.

А потом я вспомнила Ваню. Его яростный взгляд, запах табака, его маты и ту бездну боли, которую я увидела в его глазах, когда он смотрел на фото Романа. Он был тьмой — непроглядной, опасной, способной поглотить меня целиком. И, к своему ужасу, я поняла, что эта тьма манит меня стократ сильнее, чем любой свет.

Я встала и подошла к зеркалу в прихожей. Вид у меня был растрепанный, глаза лихорадочно блестели.

— Ты сошла с ума, — сказала я своему отражению. — Он же тебя уничтожит.

Но сердце предательски забилось быстрее. Я осознала, что Макс для меня — это просто приличие, обязанность быть благодарной. А Ваня... Ваня — это потребность. Глубокая, неправильная, ломающая всё моё воспитание.

Аня была права: я не заметила очевидности. Я не просто пригрела змею. Я добровольно шагнула в клетку к зверю, зная, что он может меня растерзать. И самое страшное было то, что мне не хотелось выходить. Тьма Кисы уже не просто пугала меня — она становилась моим единственным домом.

Взгляд снова и снова возвращался к фотографии Романа. Почему Ваня так отреагировал?

Это не было похоже на его обычную заносчивость. Когда он увидел лицо на снимке, он будто на секунду перестал дышать. Такую гримасу не репетируют — это был чистый, первобытный шок, смешанный с чем-то очень похожим на тошноту.

«Может, он что-то знает?» — эта мысль промелькнула в голове, заставив сердце пропустить удар. В таком маленьком городе, как Коктебель, все так или иначе пересекаются. Роман был видным мужчиной, он постоянно вращался среди людей... Мог ли Ваня видеть его перед исчезновением? Мог ли он знать, куда тот ушел в тот вечер?

Я вспомнила, как Ваня швырнул фото. Вспомнила его слова: «физиономия знакомая».

Но потом я горько усмехнулась сама себе.
— Да ладно, Юль, не придумывай детектив на пустом месте, — прошептала я, потирая виски.

В конце концов, это же Ваня. Он «Киса». Он заводится с пол-оборота на любую мелочь. Его бесит всё: Макс, правильные мальчики, вопросы о семье, даже то, как я на него смотрю. Скорее всего, его просто взбесило, что я начала грузить его своими семейными драмами, когда он пришел «закрыть долг» за мою паничку. Для него любая чужая слабость — это повод для агрессии. Он просто не умеет по-другому реагировать на что-то серьезное, вот и сорвался на маты и привычное «ты меня не знаешь».

Случайность. Просто дурацкая случайность и его паршивый характер. Не стоит искать глубину там, где есть только сломанная психика и желание казаться хуже, чем он есть.

Я глубоко вздохнула, пытаясь убедить себя в этой логичной версии. Но где-то в самой глубине души всё равно скребло нехорошее предчувствие.

От лица Вани

Я проснулся от того, что солнце в лупило мне прямо в закрытые веки. Голова трещала так, будто по ней всю ночь ездили на той самой девятке, о которой бредит Гена. Первой мыслью было: «Где я?». Слишком тихо. Слишком пусто.

Я открыл глаза и уставился в облупившийся потолок своей комнаты. Значит, от Марты я всё-таки свалил под утро. Память услужливо подбросила обрывки ночи: её липкие руки, пошлый смех и это животное чувство, когда ты пытаешься вытрахать из себя остатки совести, но в итоге только глубже зарываешься в дерьмо.

Я сел на кровати, обхватив голову руками. Вчерашний день прокручивался перед глазами, как замедленная съемка. Драка, Юля в полотенце... и эта гребаная фотография.

— Сука... — прошипел я, сжимая кулаки до белых костяшек.

Перед глазами снова встало лицо этого Романа. На снимке он улыбался, такой чистенький, уверенный в себе. А я помнил его другим. Я помнил, как он хрипел, как мы тащили его к обрыву. Помнил тяжесть камней, которые мы обвязывали вокруг его ног. Помнил всплеск...

А потом — Юля. «Он любил только Тёму... Я была для него досадным приложением».

Меня снова начало подташнивать. Я пришел к ней, чтобы поиздеваться, чтобы «окучить» по заданию Гены, а в итоге сидел у неё на коленях, как побитый пес. И она — святая простота — лечила меня. Меня, того, кто отправил её отчима на дно.

— «Ты хороший», — передразнил я её шепот, и по комнате разнесся мой собственный дикий, злой смех. — Видела бы ты, Юлечка, какой я «хороший», когда мы его за борт кидали.

Я встал и подошел к зеркалу. На брови запеклась кровь — Юля так и не успела её домыть, потому что я сорвался как последний псих. Я выглядел как мразь. Я и был мразью.

Гена ждет отчета. Гена ждет, когда я затащу её в постель, чтобы окончательно закрепить наш «секрет» и получить гребаную тачку. Но теперь, когда я знаю, кто она... каждый раз, когда я буду её касаться, я буду чувствовать на руках холодную морскую воду и ту соль.

На тумбочке завибрировал телефон. Сообщение от Гены: «Че затих, Киса? Как там наша подопечная? Рыбка клюнула?»

Я смахнул телефон на пол. Хотелось разнести всё в этой комнате.

Я смотрел на свое отражение и не узнавал того парня, который пялился на меня в ответ. Кто это, блять? Киса, который всегда знал, чего хочет, или какой-то сопливый пацан из мелодрамы?

Я покрутил на запястье кожаный браслет. Тот самый, который она подарила мне на днюху. Грубое плетение, простая застежка — она выбирала его, наверное, полчаса, закусив губу. И я, идиот, ношу его, не снимая.

В голове, как заезженная пленка, крутились кадры вчерашнего вечера. Не Марта с её идеальным телом и техничным сексом, а Феодосия. Её нежные, чуть дрожащие руки, когда она касалась моей брови. Крошечная родинка на ключице, которую я заметил, когда она наклонилась ко мне. Этот чертов малиновый запах её шампуня, который, кажется, въелся мне под кожу и теперь не выветривается даже после Марты.

Я вспомнил, как она злится. Как у неё забавно и активно «танцуют» брови, когда она пытается доказать свою правоту, и как она заливисто смеется, когда я изо всех сил пытаюсь строить из себя серьезного и опасного авторитета.

— Она же не в моем вкусе, — прохрипел я сам себе, сжимая кулак на браслете так, что кожа врезалась в запястье. — Вообще не в моем.

Мне всегда нравилось, когда всё просто. Пришел, трахнул, забыл, на следующий день нашел другую. Никаких имен, никаких «как ты себя чувствуешь?», никаких домашних борщей. С Мартой всё понятно: мы оба грязь, мы оба знаем правила игры.

А тут... тут всё иначе. С Юлей я чувствую себя так, будто у меня содрали кожу. Каждое её слово, каждый взгляд — это как прямой в сердце. Я не умею любить. Я, сука, даже не знаю, что это за слово такое. Для меня отношения всегда были обузой, чем-то, что мешает дышать. Я умею только ломать, портить и убегать.

Но теперь, глядя на этот браслет, я понимал — я влип. Я начал влюбляться в её тонкие ноги, в её хрупкую талию, которую, кажется, можно перешибить одной рукой, и в эту невыносимую, пугающую простоту. Она верит в «хорошее», а я знаю, что во мне этого хорошего — ноль целых, хрен десятых.

Я сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Больше всего на свете мне сейчас хотелось пойти к ней, уткнуться лицом в её колени и просто молчать. Но вместо этого я должен идти к Гене и рассказывать, как продвигается мой план по её уничтожению.

— Я не справлюсь, — прошептал я в пустоту комнаты. — Я либо её сломаю, либо сам сдохну от этой правды.

Я сорвал с запястья этот чертов браслет и швырнул его на кровать, но уже через секунду снова сжал в кулаке.

— Всё, — выдохнул я, глядя в стену. — Хватит.

Я понял одну вещь: если я продолжу это «окучивание», я либо сойду с ума, либо потащу её за собой на дно. Она верит в то, что я хороший? Пускай. Пусть лучше она верит в эту иллюзию, пока я исчезаю, чем узнает, что её «врач» помогал закапывать её жизнь на тех скалах. Я не могу больше видеть, как она жестикулирует бровями, когда злится, потому что в эти моменты мне хочется её поцеловать, а не врать ей в лицо.

Я быстро оделся, схватил ключи и вылетел из квартиры. Мне нужно было покончить с этим дерьмом здесь и сейчас.

Гараж Гены встретил меня привычным запахом машинного масла и дешевого курева. Гена возился с мотором, но, завидев меня, расплылся в своей масляной улыбке.

— О, Киса! Ну че, как там наша Феодосия? Готовит почву для тест-драйва девятки? — он вытер грязные руки о ветошь. — Пацаны уже ставки ставят, когда ты её до забора доведешь.

Я подошел к нему вплотную. Внутри всё дрожало от сдерживаемой ярости.

— Спор окончен, Гена, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза.

Улыбка Гены медленно сползла с его рожи.
— Че? Ты че несешь?

— Мне не нужна твоя тачка. Оставь её себе, сожги, трахни в выхлопную трубу — мне плевать, — я сделал шаг назад. — Я выхожу из игры. К Юле больше не приближусь. И пацанам скажи: кто хоть пальцем её тронет или вякнет что-то — будет иметь дело со мной. Понял?

— Ты че, влюбился, придурок?! — Гена заржал, но в глазах его сверкнула злоба. — Ты забыл, кто ты? Ты забыл, что мы сделали?

— Я сказал — я ухожу, — я развернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь на его крики.

Я решил. Я исчезну. Просто перестану приходить, перестану лезть в окна, перестану отвечать на её взгляды. Для неё я останусь тем самым мудаком, который наорал на неё и свалил в туман. Это будет больно, да. Но это единственное «хорошее», что я могу для неё сделать — избавить её от себя.

Я вышел на набережную. Ветер с моря был холодным, кусачим. Я посмотрел на многоэтажку, где за одним из окон сейчас, наверное, сидела она.

Я вышел на набережную. Ветер с моря был холодным, кусачим. Я посмотрел на многоэтажку, где за одним из окон сейчас, наверное, сидела она.