Кровь на подоконнике
Внезапно Ваня замолчал. Вся его напускная агрессия, весь этот коктебельский драйв куда-то испарились. Он медленно, словно у него кончились силы держаться, опустил голову мне на колени, прямо на влажную ткань полотенца.
Я замерла. Моя рука с ваткой повисла в воздухе. В ванной воцарилась тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Я осторожно положила ладонь ему на затылок, чувствуя, как он вздрогнул от этого прикосновения.
— Мне паршиво, Юль, — глухо произнес он, не поднимая головы. — Я сам не знаю, зачем я всё это творю. Просто когда я вижу тебя с кем-то... у меня внутри всё выгорает. Как будто меня заживо поджигают.
— Ты сам всё разрушил, Вань. Ты выбрал этот образ.
— Я ничего не выбирал, — он горько усмехнулся мне в колени. — Оно само меня выбрало. А ты... ты единственное, что во мне еще осталось живого. И я, как последний ублюдок, пытаюсь это живое тоже уничтожить, чтобы не было так больно.
Мы просидели так несколько минут. Это был самый честный разговор за всё время, что мы знакомы. Без матов, без криков, без пафоса. Просто два разбитых человека на кафельном полу.
Я почувствовала, как моя злость понемногу утихает, сменяясь какой-то тихой, светлой грустью. Я легонько погладила его по жестким волосам.
— Ладно, философ... — тихо сказала я, заставляя его поднять голову. — Ты голодный? Пошли на кухню, поешь чего-нибудь, чаю выпьешь. Тебе силы нужны, а то на тебя смотреть страшно.
Ваня посмотрел на меня с нескрываемым удивлением, и в его глазу промелькнуло что-то похожее на надежду.
Я быстро ушла в комнату, скинув влажное полотенце. Тело всё еще горело от пережитого стресса, но домашние треники и безразмерная футболка дали хоть какое-то чувство безопасности. Когда я вернулась на кухню, Ваня уже сидел за столом, сгорбившись и разглядывая свои разбитые костяшки.
Я молча поставила перед ним большую кружку крепкого чая и тарелку с маминым борщом. Густой, ароматный пар заполнил кухню, на мгновение вытесняя запах гаражной гари.
— Ешь, — тихо сказала я.
Ваня взял ложку. Видно было, что он действительно проголодался — он ел жадно, но как-то механически, погруженный в свои мысли. Я присела напротив, обхватив ладонями свою кружку. Тишину нарушало только тиканье часов и негромкий звон ложки о фарфор.
Вдруг Ваня замер. Его взгляд зацепился за край фотографии, которая торчала из-под стопки Тёминых журналов. Тёма, видимо, снова доставал её, тоскуя по отцу, и забыл убрать на место.
Ваня застыл, не сводя взгляда с фотографии. Я видела, как его зрачки сузились, а рука, державшая снимок, начала едва заметно подрагивать. Лицо, которое только что было бледным, стало почти серым.
Я смотрела на него и не понимала, что происходит. Только что он сидел здесь, почти живой, почти настоящий, а теперь его лицо превратилось в застывшую маску. Он смотрел на фотографию Романа так, будто увидел там привидение или саму смерть.
— Ваня? — я снова позвала его, и мой голос дрогнул. — Тебе плохо?
Он вздрогнул, и я увидела, как его зрачки расширились, заполняя всю радужку. Он отшвырнул снимок в сторону, и тот проскользил по столу, застыв у самого края. Его руки, которыми он только что так уверенно держал ложку, заметно затряслись.
— Нормально всё, — выдохнул он, но его голос звучал так, будто ему не хватало воздуха. — Просто... лицо знакомое. Видел, может, на набережной. Солидный мужик.
Он попытался снова взять ложку, но она со звоном выпала из его пальцев, ударившись о край тарелки. Брызги борща попали ему на руку, но он даже не шелохнулся. Ему явно стало не по себе. В воздухе повисло такое тяжелое напряжение, что мне самой стало трудно дышать.
— Кто он тебе? — хрипло переспросил он, не отрывая взгляда от лица Романа на фото. Его голос был странным — в нем не было привычной издевки, только какой-то глухой, ледяной ужас.
— Отчим, — повторила я, горько усмехнувшись. — Но не думай, что у нас была идеальная семья. Он любил только Тёму, своего родного сына. А я... я для него была скорее досадным приложением к маме. Мы никогда не были близки.
Я ожидала, что Ваня как обычно отпустит какую-нибудь колкость в своем духе, вроде «понятно, лишний рот в доме». Но вместо этого он замер. Его лицо, только что искаженное подозрительностью, вдруг стало абсолютно пустым. Он смотрел на меня так, будто я только что вынесла ему приговор, который нельзя обжаловать.
— Значит, не любил... — хрипло пробормотал он.
— Ваня, что с тобой? — я нахмурилась, глядя, как он бледнеет. — Ты так на него смотришь, будто он тебе денег должен. Ты его знал?
Он резко встал. Стул с противным скрежетом отъехал назад.
— Не знал я его, — отрезал он, но голос подвел его, сорвавшись на высокой ноте. — Просто... рожа у него такая. Запоминающаяся.
Он не доел. Оставил тарелку, чай, меня. Он почти выбежал из кухни, и я слышала, как его тяжелые ботинки гулко стучат по коридору. Я бросилась за ним.
— Ваня, подожди! Куда ты?
Я застала его уже на подоконнике в моей комнате. Он стоял спиной ко мне, глядя в темноту коктебельской ночи. Ветер раздувал его куртку, и он казался каким-то непривычно маленьким и загнанным на фоне этого огромного черного неба.
Я видела, как он нервно дернул плечом, порываясь уйти, и попыталась разрядить эту свинцовую тишину хотя бы слабой улыбкой.
— Слушай, на будущее... — я кивнула в сторону коридора. — У меня дома вообще-то двери есть. И звонок. Не обязательно изображать человека-паука.
Ваня замер на подоконнике и медленно обернулся. Его лицо вмиг утратило ту странную растерянность, которая была на кухне. Он снова нацепил свою привычную маску — колючую, злую и высокомерную
— Двери? — он коротко и сухо хохотнул, вскинув подбородок. — Слишком скучно, Феодосия. К таким правильным девочкам, как ты, все заходят через двери. А я привык заходить так, как мне удобно.
— Мог бы хотя бы предупредить, — буркнула я, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение. — Ты вваливаешься посреди ночи, пугаешь меня, а теперь ведешь себя так, будто я тебе еще и должна за этот визит.
— А я тебя и не просил борщом меня кормить! — резко огрызнулся он, спрыгивая обратно в комнату и делая шаг ко мне. — Думаешь, я пришел сюда на твои семейные альбомы смотреть или слушать, как тебя отчим не любил?
— Тогда зачем ты здесь?! — я сорвалась на крик, не выдержав его тона. — Зачем лез в окно? Чтобы снова наговорить гадостей?
Ваня остановился прямо предо мной. Его единственный глаз бешено сверкал. Он тяжело дышал, и я видела, как на его шее бьется жилка.
— Я зашел только потому, что ты там чуть кони не двинула! — рявкнул он мне прямо в лицо. — Поняла? Из-за твоей панички дебильной. Чувствовал себя виноватым, что перегнул палку, только из-за этого! Одноразовая акция милосердия, ясно тебе? Остальное вообще не важно. Ни ты, ни твои раны, ни твой чай.
Он на секунду замолчал, глядя на меня сверху вниз с такой яростью, будто это я заставила его прийти.
— Считай, что долг закрыт, — бросил он, уже спокойнее, но холоднее льда. — Больше я за твоим дыханием следить не собираюсь. У твоего Макса теперь работа есть — пусть он тебя и откачивает.
Слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. Горькие, дерзкие, пропитанные той самой безнадежной тягой, которую я так отчаянно пыталась скрыть.
— А я хочу, чтобы меня откачивал ты, — я сделала шаг вперед, сокращая расстояние между нами до минимума. — Для меня ты врач получше любого другого. Или в чем дело, Вань? Боишься обидеть свою главную «пациентку» Марту?
— Марту? — он хрипло, издевательски рассмеялся, но смех вышел надломленным. — Причем тут Марта, Феодосия? Ты сейчас реально пытаешься меня приревновать после всего, что было?
Он резко подался вперед, хватая меня за плечи. Его пальцы впились в ткань футболки.
— Ты хоть понимаешь, какую дичь несешь? — прошипел он мне в самые губы. — Я тебе не врач. Я тот, кто тебя добьет. Я — твоя главная проблема, а не лекарство. Тебе бы бежать от меня к своему правильному мальчику, пока я окончательно всё не испортил, а ты... ты просишь, чтобы я тебя откачивал?
Он на мгновение замолчал, его взгляд лихорадочно метался по моему лицу, задерживаясь на губах. В этой тишине было слышно только наше тяжелое, сбившееся дыхание.
— Марта — это просто Марта, — бросил он, и в его голосе прорезалась странная, болезненная честность. — С ней всё понятно и легко. А с тобой... с тобой я каждый раз чувствую себя так, будто иду по минному полю. И я не хочу на нем подрываться, ясно тебе?
Он резко отпустил мои плечи, словно обжегся, и снова отступил к окну. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску.
— Не ищи во мне то, чего нет, Юль. Я зашел, увидел, что ты жива — и на этом всё. Больше никаких ночных визитов.
—Вань, я же знаю что ты хороший.
— Хороший? — Ваня буквально поперхнулся этим словом. Он стоял на подоконнике, одной ногой уже в ночи, но мои слова заставили его обернуться с таким выражением лица, будто я только что отвесила ему пощечину.
— Ты нихрена не знаешь, Феодосия! — рявкнул он, и в его голосе больше не было той тихой душевности, что была в ванной. — Какой, к черту, хороший? Ты че, реально сказок пересмотрела в своем розовом мире?
Он спрыгнул обратно в комнату, сокращая расстояние между нами в один широкий, угрожающий шаг. Его лицо исказилось, пластырь окончательно отклеился и повис, обнажая рваную бровь.
— Ты меня, блять, вообще не знаешь! — он перешел на крик, щедро приправляя каждое слово матом. — Ты понятия не имеешь, какое я дерьмо и на что я способен! Ты видишь то, что хочешь видеть, а на деле я — конченый ублюдок, Юля! Я по локоть в такой грязи, от которой ты в обморок упадешь, если узнаешь!
— Ты думаешь, я тут из благородства сижу? — он замахнулся рукой, словно хотел ударить по стене, но в последний момент сжал кулак. — Да я, сука, ненавижу себя за то, что приперся сюда! Не строй из меня героя, я тебя уничтожу и глазом не моргну, просто потому что мне так захочется! Иди к своему Максу, он «хороший», он тебя по головке гладить будет, а от меня ты только в петлю полезешь!
Он тяжело дышал, глядя на меня с такой ненавистью, которая была направлена скорее на него самого, чем на меня. В комнате пахло грозой и его отчаянием.
— Ваня... — я попыталась вставить хоть слово, но он перебил меня очередным потоком матов.
— Заткнись! Просто, блять, замолчи! — он снова вскочил на подоконник, на этот раз не оборачиваясь. — Еще раз скажешь, что я нормальный — я тебе лично эту картинку в башке разнесу. Живи в своем неведении, пока можешь, дура.
Он сиганул вниз, в темноту, и я услышала только глухой удар его ботинок об асфальт и тишину, которая стала еще тяжелее, чем его крики.
От лица Вани
Я спрыгнул с подоконника, чувствуя, как холодный воздух Коктебеля хлещет по лицу, но я не мог выстудить ту панику, что клокотала внутри. «Отчим. Это был её отчим». В голове стоял гул, как от высоковольтных проводов. Я видел его лицо — не на фото, а там, на скалах, когда он еще дышал.
Мне нужно было слить это куда-то. Заткнуться. Перестать чувствовать себя гребаной тварью. Квартира Марты была единственным местом, где мне не нужно было притворяться «хорошим», потому что она знала: я такая же гниль, как и она.
Я вошел без стука. Марта уже ждала, развалившись на мятых простынях в черном кружевном дерьме, которое едва прикрывало её тело. Она лениво потянулась, глядя на мою разбитую рожу с хищной усмешкой.
— Пришел, котик? — промурлыкала она, облизывая губы. — Выглядишь так, будто тебя через мясорубку пропустили. Что, твоя святоша из многоэтажки так и не дала подойти к телу?
— Заткнись, Марта, — хрипло бросил я, сдирая с себя куртку. Руки тряслись, и я ненавидел себя за это.
— Ой, да ладно тебе. Все пацаны только и трут, что о вашем споре. Гена говорит, ты уже почти в дамках. Сложно, наверное, строить из себя принца перед этой серой мышью, когда ты хочешь совсем другого?
Она не знала о Юле ничего, кроме этого гребаного спора. Она не знала, как Юля гладила меня по голове в ванной. Для Марты это была просто игра, в которой я — охотник. Она вытащила из тумбочки презерватив, зажала его в зубах и вызывающе выгнулась, приглашая меня
Я сорвал с себя одежду и навалился на неё всей тяжестью. Мне нужно было это — эта грязь, эта понятная похоть. В этом не было ни капли страсти, только тупая, животная потребность вытравить из памяти малиновый запах Феодосии.
Я вошел в неё резко, почти с ненавистью к самому себе. Марта громко, наигранно застонала, впиваясь ногтями в мою спину. Она была идеальным громоотводом. С ней было легко, потому что она не ждала от меня спасения. Она знала, какая я мразь.
Я двигался механически, жестко, вколачивая себя в её тело, пытаясь заглушить голос внутри, который орал, что я только что ел борщ в доме человека, которого помог убить. Марта что-то шептала, кусала меня за плечо, но я не слушал. Я смотрел в её накрашенные глаза, а видел пустую темноту ночного моря, куда мы сбросили Романа.
Это не был секс. Это была попытка самоликвидации. Я хотел трахать её так долго, чтобы утром проснуться пустым, безмозглым животным, у которого нет сердца, чтобы болеть за «хорошую» девочку Юлю.
Когда всё закончилось, я отвалился на бок, глядя в потолок. Сердце колотилось в горле.
— Ну ты и зверь сегодня, Киса, — Марта потянулась за сигаретой, прикрывая грудь краем простыни.
Я закрыл глаза. В ушах всё еще звенело её: «Я хочу, чтобы меня откачивал ты».