Потому что я не ты
Удар пришелся Максу в скулу, голова его дернулась, но он не упал. Наоборот, он перехватил руку Вани и с диким хрустом впечатал свой локоть ему прямо в переносицу. Кровь брызнула мгновенно — густая, темная, она залила Ване рот и подбородок.
— Блять! Сука! — завыл Ваня, вытирая лицо рукой, отчего кровь размазалась по всей щеке, делая его похожим на демона.
Киса, не помня себя от ярости, бросился на Макса всем телом, сбивая его с ног. Они повалились на грязный пол, снося столик с пустыми бутылками. Стекло разлетелось вдребезги. Ваня вцепился Максу в горло, пытаясь выдавить глаза, и орал что-то нечленораздельное:
— Я тебя прирежу, мразь! Сдохнешь тут, нахуй!
Макс, извернувшись, нанес короткий, мощный удар снизу в челюсть Вани. Послышался неприятный стук зубов. Кислов отлетел назад, затылком ударившись об угол дивана. Из рассеченной брови тут же хлынул новый поток крови, заливая ему глаз.
— Хватит! Прекратите! — визжала Марта где-то на фоне, но её никто не слышал.
Макс поднялся, тяжело дыша. Его губа была разбита, на скуле наливался синяк. Ваня ползал по полу, сплевывая сгустки крови вперемешку с матами.
— Ну давай, сука... подходи... — хрипел Ваня, пытаясь нащупать на полу осколок бутылки. Его лицо превратилось в сплошную кровавую маску, розовое худи на мне уже было забрызгано мелкими красными каплями.
Гена и пацаны подорвались со своих мест, но Макс резко обернулся к ним, сжимая окровавленные кулаки.
— Кто еще?! — рявкнул он так, что даже музыка, казалось, стала тише.
Я стояла, приросшая к месту, и чувствовала, как мир вокруг начинает рассыпаться на мелкие, острые осколки. В ушах стоял невыносимый гул, сквозь который прорывались только хрипы Вани и тяжелое дыхание Макса.
Взгляд приклеился к полу. Там, в свете тусклой лампы, растекалось пятно крови. Оно казалось слишком ярким, слишком живым на фоне серой пыли. Мои глаза расширились, зрачки метались от красных брызг на моих кроссовках к залитому кровью лицу Вани.
— Кровь... — сорвалось с моих губ беззвучным стоном.
Меня начало трясти так сильно, что зубы застучали. Воздух в помещении внезапно закончился, оставив после себя только вонь железа и сигаретного дыма. Я попыталась сделать вдох, но грудную клетку будто стянули стальными обручами. Горло пересохло, ладони мгновенно стали ледяными и влажными.
— Юля! Юля, посмотри на меня! — голос Макса доносился как будто из-под воды.
Но я не могла. Я видела только Ваню. Он приподнялся на локтях, сплевывая вязкую, алую жижу прямо на грязный бетон. Он был похож на бешеного зверя, которому выбили зубы, но не лишили желания убивать. Он посмотрел на меня своим целым глазом, и в этом взгляде была такая дикая, первобытная тьма, что у меня подкосились колени.
Я видела всё как в замедленной съемке. Ваня, только что рычавший как раненый зверь, вдруг замер. Его ярость мгновенно сменилась чем-то другим — в его единственном зрячем глазу промелькнул настоящий, не поддельный ужас, когда он увидел, как я сползаю по стенке, хватая ртом пустоту.
— Юля... — его голос сорвался, потеряв всю свою сталь. Он дернулся в мою сторону, оставляя кровавый след на полу, но Макс уже был рядом.
— Не смей, сука! — рявкнул Макс. Он подхватил меня, почти на весу вынося к выходу. — Не приближайся к ней!
Я уткнулась лицом в его грудь, зажмурившись так, что перед глазами поплыли искры. Свежий ночной воздух ударил в лицо, но паника не отпускала — я всё еще чувствовала этот металлический запах крови.
От лица Вани
Я сидел на колченогом стуле, запрокинув голову. Хэнк, сосредоточенно сопя, прижимал к моей брови ватку, густо смоченную перекисью. Та шипела, пузырилась, смешиваясь с грязью и кровью, но я даже не морщился.
Марта кружила рядом, как заведенная. Её трясло от злости, каблуки яростно вгрызались в бетонный пол.
— Что сейчас было, Ваня?! — взвизгнула она, останавливаясь прямо перед ним. — Ты себя видел? Ты из-за этой... этой куклы розовой чуть не сдох тут! Ты на неё смотрел так, будто она — всё, что у тебя осталось!
— Остынь, Марта, — буркнул Хэнк, не отрываясь от работы. — Видишь, парню хреново.
— Хреново ему?! — Марта сорвалась на крик, её лицо исказилось от стервозной ревности. — Ему хреново, потому что его «принцессу» увёл какой-то лох! Ты из-за неё весь этот цирк устроил!
Гена, стоявший у стены, довольно оскалился. Он медленно подошел, засунув руки в карманы.
— Да ладно, Марта, чё ты кипятишься? — Гена подмигнул пацанам. — Киса просто дико ревновал. У него аж планка упала, когда он увидел их вместе.
Я резко выпрямился, отпихнув руку Хэнка. Перекись потекла по щеке, но я даже не вытер её. Я посмотрел на Гену, потом на Марту. Мой взгляд был ледяным, пропитанным чистым, концентрированным цинизмом.
— Ревновал? — Я хрипло рассмеялся, и этот смех был страшнее драки. — Вы чё, реально верите в эти сопли? Это просто спор, Гена. Я забился на твою машину , и я её получу. Мне наплевать на эту дрянь. Она — просто инструмент. И если я сорвался, то только потому, что этот кондитер портит мне игру.
Я сплюнул кровь под ноги и жестко добавил:
— Она для меня — пустое место. Грязь. Завтра она сама ко мне приползёт, когда поймёт, что её «чистенький» мальчик не вывезет этой жизни.
В это время на улице Рита бежала по гравию, задыхаясь и выкрикивая имя подруги.
— Юля! Стой! Юлька!
Она догнала их у самой машины Макса. Юлю всё еще колотило, она судорожно хватала ртом воздух, прислонившись к дверце.
— Юль, господи... — Рита схватила её за плечи, заглядывая в глаза. — Ты как? Этот придурок совсем с катушек слетел. Макс, увози её отсюда, быстро! В Коктебеле сегодня будет жарко, Ваня так просто это не оставит.
— Он больной, Юль. Забудь этот вечер как страшный сон.
Макс проводил меня домой. Мои руки всё еще мелко дрожали, а пятна на розовом худи казались огромными черными дырами.
— Давай я хотя бы перекисью прижгу... — мой голос звучал чужо и слабо. — У тебя скула опухает, Макс. И губа...
Он перехватил мою руку, мягко, но настойчиво. Его взгляд был серьезным, лишенным той привычной легкости.
— Юль, забудь. Это заживет. Скажи мне только одно... — он сделал паузу, вглядываясь в мои зрачки. — Что у тебя с этим парнем? Это не было похоже просто на старую обиду.
Я сглотнула горький ком. В голове пронеслись вспышки: подъезд, его губы, Марта, кровь на бетоне.
— Ничего, Макс. Абсолютно ничего. Он просто... ошибка, которую я пытаюсь исправить.
Я ушла, не оглядываясь. Холодный ночной воздух немного привел в чувство, но стоило зайти в квартиру, как тишина оглушила меня. На кухонном столе белел листок бумаги.
«Юляша, мы с Тёмой ушли к тете Лене на день рождения. Останемся с ночевкой, будем завтра к обеду. Еда в холодильнике, целуем!»
Я выдохнула. Слава богу. Видеть сейчас маму, объяснять ей, почему я в крови и почему у меня дергается глаз, было выше моих сил.
Я зашла в ванную и долго стояла под ледяным душем, пытаясь смыть с себя этот вечер. Вода стекала по телу, унося остатки малинового парфюма и металлическое послевкусие страха. Обмотавшись пушистым полотенцем, я вышла в свою комнату. Мокрые волосы тяжелыми прядями ложились на плечи, оставляя темные пятна на ткани рушника.
В комнате было темно, только свет фонаря с улицы рисовал на стене причудливые тени. Я потянулась к выключателю, как вдруг...
Тук-тук-тук.
Резкий, отчетливый звук по стеклу. Сердце пропустило удар и пустилось вскачь.
Я медленно обернулась, чувствуя, как по спине пробежал мороз.
Там, за тонким стеклом, в неверном свете уличного фонаря, стоял Ваня.
Лицо в багровых подтеках, бровь стянута корявым пластырем, губа раздулась, делая его оскал еще более хищным. Он тяжело дышал, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел на меня своим единственным открытым глазом — темным, безумным и полным той самой ядовитой ревности, которая час назад едва не стоила кому-то жизни.
Я замерла, прижав ладони к лицу. Мокрые волосы тяжелыми прядями падали на плечи, а полотенце казалось слишком тонкой защитой от этого взгляда. Мы ведь только что пришли с Максом пешком — он проводил меня до самой двери, убедился, что я в безопасности, и ушел в темноту коктебельских улочек. Как Ваня оказался здесь так быстро? Он что, бежал за нами следом всё это время, прячась в тенях деревьев.
Я действовала как в трансе. Рассудок кричал «беги», но пальцы уже сами потянулись к шпингалету. Щелчок — и в комнату вместе с холодным ночным воздухом ворвался запах табака, дешевой перекиси и чего-то еще, что пахло опасностью.
Ваня спрыгнул с подоконника на пол бесшумно, как кот. Он уже не рычал, как в гараже; его движения стали медленными, тягучими. Он замер в паре шагов, и его взгляд медленно, не скрываясь, прошелся по мне: по мокрым волосам, с которых на плечи падали капли, по ключицам и вниз, к краям полотенца, которое я судорожно прижимала к груди. Он медленно облизнул разбитую губу, и в этом жесте было столько же угрозы, сколько и желания.
— Пришел спросить, как ты, — хрипло произнес он. Голос после драки был совсем сорван.
Я не выдержала. Горький, истерический смех вырвался из груди.
— Как я? Серьезно, Вань? Тебе только сейчас это интересно? Что-то я не видела, чтобы ты бежал за мной там, в гараже. Ты сидел и развлекался с Мартой, пока меня накрывало.
— Ты ушла с этим... — он запнулся, и его челюсти снова сжались. — Ты была не одна. Тебе было кому сопли вытирать.
Я посмотрела на него в упор. Свет из коридора падал так, что я разглядела его лицо: Хэнк сделал всё на отвали. Пластырь отклеивался, из-под него сочилась сукровица, а вокруг глаза расплывался жуткий фиолетовый отек.
Я не знаю, что мной двигало. Гордость? Злость? Или та самая дурацкая жалость, которая всегда губит девочек вроде меня. Я просто не могла смотреть, как он медленно гниет заживо в своей ненависти и этой грязи.
— Иди за мной в ванную, — бросила я, разворачиваясь. — Я обработаю тебе раны. Живо.
Мы зашли в тесную ванную. Я села на край ванны, а Ваня опустился прямо на холодный кафельный пол у моих ног. Я достала аптечку, мои руки всё еще дрожали, когда я смачивала ватку антисептиком. В воздухе стоял густой пар после моего душа, было душно и слишком тесно. Я совсем забыла, что на мне только полотенце, что я мокрая и безоружная перед ним.
Я прикоснулась к его брови. Ваня дернулся, но не отстранился. Он поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх. Прямо в глаза.
— Феодосия... — тихо, почти шепотом позвал он. — Объясни мне. После всего того дерьма, что я тебе наговорил... после того, как я тебя в грязь втаптывал... почему ты сейчас сидишь здесь? Почему обрабатываешь мне раны вместо того, чтобы поставить новые?
Он перехватил мою руку, которой я держала ватку, и его пальцы, горячие и грубые, сжали моё запястье.
— Потому что я не ты, Ваня, — мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё вибрировало от этой пугающей близости. — Я не умею смотреть, как человек истекает кровью и делать вид, что мне плевать. Даже если этот человек сделал всё, чтобы я его возненавидела.
Я осторожно прижала свежую ватку к его брови. Ваня резко выдохнул через нос, но не отстранился. Его пальцы на моем запястье чуть расслабились, превращая хватку в какое-то странное, тяжелое прикосновение.
— Феодосия... — выдохнул он, и моё имя в его устах прозвучало как надлом. — Ты сидишь тут вся такая... чистая. Правильная. А я смотрю на тебя и не понимаю, как ты вообще в этом городе выживаешь. Ты же как стекло. Одно движение — и вдребезги.
Он замолчал, продолжая буравить меня взглядом. В тесноте ванной, где на стенах еще осели капли пара от моего душа, его присутствие казалось оглушительным. Я чувствовала исходящий от него жар — его тело буквально пылало после драки. Полотенце предательски сползло чуть ниже, обнажая плечо, и я заметила, как его взгляд на секунду потемнел, став совсем тяжелым. Он медленно перевел глаза с моих губ на шею, а потом снова в глаза.
— Твой этот... провожатый, — Ваня выплюнул это без имени, с нескрываемым отвращением. — Он хоть понимает, во что ввязался? Он видит твою картинку. А я видел, как ты дрожала там, в углу. Я знаю, как у тебя внутри всё горит, когда я рядом.
Я замерла, боясь пошевелиться. Его близость путала мысли, вытесняя здравый смысл. Мне нужно было оттолкнуть его, встать и выставить за дверь, но я только крепче сжала край ванны свободной рукой.
— Уходи, Ваня, — прошептала я, понимая, что в моем голосе нет ни капли решимости. — Ты получил, что хотел. Я тебя подлатала. Иди к Марте, она долечит.
Ваня криво усмехнулся, и эта ухмылка была полна какой-то горькой, невысказанной боли.
— Марта... — он повторил это имя так, будто оно было из прошлой жизни. — Марта — это шум. А ты — это тишина, от которой у меня в башке всё разлетается.
Он вдруг отпустил мое запястье, но вместо того, чтобы встать, подался еще ближе, так что его лоб почти коснулся моих коленей.