Раскрытая Книга

— Можно я войду? — осторожно поинтересовался он. — С вами всё хорошо?

Вместо ответа она лишь взяла его за предплечье и молча завела в квартиру. Дверь мягко щёлкнула за спиной, и Мэри вновь начала расхаживать по прихожей, изредка бросая на него обеспокоенные взгляды, будто слова были слишком тяжелы для произнесения.

Минуты через две из комнаты дочери вышел мужчина лет пятидесяти, подтянутый, с лёгкой сединой. Тёмные брюки, серая водолазка — в нём чувствовалась собранность и уверенность.

— Причин для беспокойства нет, — сказал он, слегка приобняв Мэри. — С ней всё хорошо. Тошнота и обморок вызваны чем-то, что не связано с её болезнью. Это мог быть стресс, — добавил он после короткой паузы.

Ошеломлённый Лиам стоял, не находя опоры в собственных мыслях. Каждое слово врача распадалось на обрывки догадок, лишь пуще загоняя его в замешательство. Мужчина удалился, и только тогда он нашёл в себе силы спросить:

— С Микой всё хорошо?

Ответа не последовало. Мэри только жалобно взглянула на него, и в этот момент дверь распахнулась — в коридор вышла Мика, на ходу застёгивая пуговицы клетчатой рубашки. Она подняла голову, увидела встревоженное лицо матери и застывшего в нерешительности парня.

— Что ты тут делаешь? — её взгляд метнулся к нему, потом к матери. — Что он тут делает?

— Я пришёл к Мэри, — с дрожью в голосе ответил он. — С тобой всё хорошо?

— Да, всё замечательно, — саркастично бросила она. — Ах да, забыла, я ведь умираю. У меня неизлечимая болезнь. Надеюсь, ты сейчас не упадёшь в обморок?

Сначала он хотел улыбнуться, решив, что это шутка. Но холодный тон Мики и растерянное лицо Мэри указывали: это не шутка. Мика молча ушла в свою комнату, а Мэри осталась с ним.

Ей было жаль парня — потерянного, сбитого с толку, — но и дочь она могла понять.

— Прости, Лиам, — тихо сказала она. — Сейчас не время.

И тоже ушла.

Он застыл в прихожей, чужой в этом доме. Казалось, куда ни шагни — везде тупик. В голове роились вопросы, но ни один не находил формы, чтобы стать ответом. И всё же, с каждой секундой, словно завеса медленно приподнималась, он начинал понимать: поведение Мики теперь обретало смысл.

Он стоял на грани: уйти или остаться? Но если остаться, то к кому обратиться? Мэри — спокойная, сильная, слишком сдержанная, чтобы позволить себе лишние эмоции. Мика же — открытая, острая, ранимая. «Ей нужна поддержка», — мелькнуло у него.

Он решился. Подошёл к её двери и постучал. Тишина. Осторожно приоткрыл — и тут же упёрся в её ногу. Она стояла прямо за дверью, глядя исподлобья.

— Чего тебе? — её голос был резким. — Я же сказала: не хочу общаться. Ты меня бесишь.

— Мы же хорошо проводили время вместе... — начал он.

— Мне плевать, что ты думал, — перебила она. — Я делала это только ради мамы, чтобы оставаться вежливой с теми, кого она приглашает.

Последние иллюзии рухнули.

— Только скажи — и я уйду, — выдохнул он.

— Уйди! — крикнула она. В этом крике слышался не только гнев, но и боль. — Уйди!

Он вышел, тихо прикрыв дверь. На улице его встретил холодный ветер, пробирая до костей. Возможно, её слова были криком о помощи, но его принципы не позволяли ему оставаться против её воли.

Ночью его охватила паническая атака. Мысль о том, что Мика может чувствовать себя брошенной и подавленной, сжимала ему сердце. Он осознал, что его уход был побегом от страха, а не выражением убеждений.

На следующий день он едва держался на работе: мысли упрямо возвращались к вчерашнему дню. Ближе к вечеру последовало новое испытание — неожиданный визит.

В офис вошла девушка, и воздух словно поменял плотность. Чёрный укороченный пиджак резко очерчивал её фигуру, голубая блузка и строгие брюки поддерживали безупречный деловой стиль. Но ярко-оранжевые кроссовки перечёркивали всю гармонию — дерзкий штрих, искра безумия среди ровных, серых стен. Волосы стянуты в аккуратный хвост, на лице холодные очки, делающие её ещё собраннее и недосягаемее.

Это была Мика.

Она прошла мимо Лиама с высоко поднятой головой, будто его и вовсе не существовало. Каждый шаг звучал уверенно, каждое движение притягивало взгляды. И действительно, весь офис словно замер: внимание приковано к ней, к её образу, где строгая элегантность сталкивалась с дерзкой экстравагантностью.

— Тебе чем-то помочь? — Марк резко вскочил из-за стола, глядя на неё с такой готовностью, будто всё это время только и ждал возможности. В его голосе слышалось не просто любопытство, а явное желание понравиться.

— Мне нужен Лиам, — отрезала она, строго глядя поверх очков. — Он здесь работает?

Коллеги переглянулись, кто-то едва заметно усмехнулся. Марк, не сдаваясь, сделал шаг вперёд, пытаясь удержать её внимание:

— А зачем он тебе? Может, я могу помочь? — в его голосе мелькнул заигрывающий оттенок, словно он предлагал больше, чем просто помощь.

— Мне нужен Лиам! — повысила она голос, резко отсекая его попытку. — Ты Лиам?! — её взгляд метнулся прямо в глаза Марку, холодный и требовательный.

— Нет, — пробормотал он, потеряв уверенность.

— Лиам там, — тихо подсказала Лиза, кивая в угол, где тот сидел.

— Спасибо, — произнесла Мика, мгновенно сменив тон на мило-официальный и улыбнувшись только Лизе, будто Марка рядом вовсе не существовало.

Развернувшись, она пошла к нему. Походка, уверенная и даже вызывающая, замедлялась с каждым шагом. В её лице что-то изменилось: жёсткость растаяла, взгляд стал мягче, а в уголках губ появилась почти робкая улыбка — будто маска, надетая при входе, вот-вот спадёт.

— Привет, — сказала она, почти плюхнувшись в кресло рядом и слегка задев его плечо. — Что делаешь? — добавила, хлопая ресницами и улыбаясь слишком невинно.

Он растерянно смотрел на неё. Её внезапное появление выбило почву из-под ног, а лёгкий флирт только больше запутывал.

— Ничего... просто сижу, — выдавил он, стараясь выглядеть собранным. — А ты... как ты?

— Разве ты не должен делать вид, что работаешь? — шепнула она, сдерживая смех.

— Нет, — так же шёпотом ответил он, с улыбкой, чуть наклонившись ближе. — У меня творческая работа. Если нет настроения, я могу не писать.

— Почему у тебя нет настроения? — спросила она, глядя на него чуть внимательнее, будто пытаясь заглянуть глубже.

— Трудно вот так сразу ответить. Как ты меня нашла?

— Глупый вопрос.

— Ладно, согласен. Тогда другой: зачем ты сюда пришла?

— Я подумала, что ты обиделся из-за вчерашнего и хотела извиниться. Друг, — смущённо добавила она.

Он посмотрел на неё внимательно, задержав взгляд дольше, чем позволяла вежливость:

— Тебе не за что извиняться, я не обиделся. С чего ты решила, что обидела меня?

— Ну, ты не пришёл сегодня. Уже почти вечер, а тебя всё нет. Обычно ты приходишь днём.

— Угу, — удивлённо протянул он. — То есть, позавчера я пришёл. В субботу, в выходной. Вчера — в воскресенье. Тоже. А сегодня вдруг не пришёл, — он усмехнулся. — Давай подумаем вместе, почему? Учитывая, что мы на работе.

— Ага, — смущённо улыбнулась она. — Потому что сегодня понедельник, рабочий день, и люди вроде тебя работают?

Он кивнул, преувеличенно одобрительно.

— А я вот не работаю и не знаю, когда у вас эти дни недели. У меня каждый день — понедельник. В общем, я хочу извиниться. Прости меня... друг, — снова произнесла она, и голос её дрогнул.

— Не говори так.

— Почему?

— Ты говоришь это так неуверенно, словно боишься, будто пытаешься убедить себя в этом. Это выглядит так же нелепо, как если бы я стал тебя соблазнять.

— Ты мог бы попытаться, — рассмеялась она, и в смехе слышалась лёгкая нервозность. — Значит, ты меня простил?

— Нет, потому что я не обижался. Тебе не за что просить прощения, а мне — прощать. Давай сменим тему.

— Ладно, — отозвалась она и потянулась к его столу. — Что это? — спросила, подхватив набросок.

— Это статья. Вернее, её черновик. Пока только мысли.

Она уселась поудобнее и, не обращая внимания на его смущённый взгляд, начала читать вслух.

____________________________________________________________________________________

«Забытые гении: когда время ошибается»

Существует явление, о котором не говорят открыто. Феномен, за которым стоит нечто большее, чем простая несправедливость или социальное недоразумение. Это феномен жизни после смерти, который не имеет ничего общего с религией или мистикой. Мы говорим о том, как мир не способен признать величие людей, пока они живут и дышат среди нас.

Это не просто рассказ о «людях не своего времени». Это — обвинение обществу, которое, словно сговорившись, отвергает гениальность, если она не укладывается в рамки знакомого и предсказуемого. Почему Винсент Ван Гог умирал в нищете и безумии, когда его полотна могли вдохновить целые поколения? Почему Никола Тесла жил на грани бедности, пока его открытия — мечты о свободной энергии и беспроводной передаче — казались обществу чудачеством?

Общество — фабрика конформизма

Каждый из нас, даже те, кто сегодня восхищается «забытыми гениями», является частью чудовищной машины конформизма. Мы строим систему, где всякий, кто мыслит иначе, должен молчать или быть уничтожен. Мы приветствуем только тех, кто вписывается в удобные, безопасные рамки. Мы аплодируем «гениям», которые не бросают вызов нашему комфорту. Но как только появляется настоящая звезда — та, что бросает вызов всем нашим основам, — мы отторгаем её, осуждаем и, в конечном счёте, уничтожаем.

Задумайтесь. Мы боимся гениальности. Мы боимся её, потому что она высвечивает нашу посредственность. Она напоминает нам, что все наши устои могут быть лживыми. Гений не укладывается в шаблон, а значит, гений — враг системы. Именно гений способен разрушить мир, думаем мы в первую очередь, позабыв о том, что только они и создают его.

Каждый, кто сегодня смотрит на «забытых гениев» с романтическим вздохом, должен понять: он — часть обвинения. Мы все виновны в их гибели. Ван Гог умер не просто из-за бедности или сумасшествия. Его уничтожило общество, привыкшее травить тех, кто не хочет и не может быть как все. Тесла ушёл в безвестность, потому что современники предпочли считать его чудаком, а не гением. Он был слишком велик для своего времени, но его время не было достойно его.

Каждый, кто сегодня закатывает глаза, читая про нового революционера, кого мы не понимаем или высмеиваем, — предаёт гениев своего времени. Мы хотим жить в мире, где нас окружает только то, что мы можем объяснить и подчинить. Но в этом мире нет места для истинной красоты, для настоящего гения. Мы раз за разом выстраиваем баррикады, осуждая, отвергая и вытесняя тех, кто решается нарушить правила.

Вопрос не в том, почему гении остаются забытыми. Вопрос в том, можем ли мы, наконец, разорвать этот порочный круг? Или так и будем сжигать своих лучших — раз за разом, поколение за поколением — в огне страха и зависти?

Мы не жертвы времени. Мы — убийцы гениальности, и это наш неизменный выбор.
________________________________________________________________________________________________________

Прочитав листок, она перевернула его, но обратная сторона оказалась пустой. С лёгким удивлением взглянула на парня:

— Интересно.

— Да-да, — поспешно выхватил он. — Я знаю, это скучно. Моя работа унылая. Ты повторяешься...

— Нет, ты не так понял, — она аккуратно забрала лист обратно. — Мне понравилось. Когда закончишь, хочу прочитать целиком.

— Правда? Мне кажется, слишком сухо. Это интересно лично мне, но будто уже всем известно. В общем, это только набросок, и я не знаю, как его улучшить.

— А мне понравилось. Ты мог бы упомянуть больше людей.

— Например? — спросил он, беря карандаш.

— Например, Эмили Бронте, — задумчиво произнесла она. — Она прожила недолгую жизнь и умерла молодой. Когда её роман опубликовали, его не приняли. Но спустя полвека после её смерти признали одним из лучших.

— А ещё знаешь? — оживился он.

— Нужно подумать... Все вспоминают Платона и Пифагора, но почти никто — Гипатию.

— Хипатию?

— Да, Гипатию, — поправила она. — Она была философом и изобрела много вещей. Я точно не помню, что именно, но у тебя есть интернет.

Она заёрзала, глаза бегали по столу, руки так и норовили ухватить что-нибудь — в этот момент она напоминала озорную мартышку, которой всё мало.

— И долго тебе ещё здесь сидеть? — спросила она, оглядываясь. Коллеги украдкой наблюдали за ними, перешёптываясь.

— Без понятия. А что?

— Думала, может, пойдём прогуляемся. Но сразу предупреждаю: если увижу жалостливый взгляд или если ты будешь вести себя иначе, чем обычно, мы больше не увидимся, — твёрдо произнесла она, вглядываясь в него.

— Хорошо. Тогда встречное предложение: ты не будешь ради веселья доводить меня до панической атаки, — улыбнулся он.

— Хорошо... — задумчиво ответила она, тоже улыбаясь. — Нельзя вообще? Или...

— Вообще, никогда.

— Ладно.

Лиам подошёл к Джейку, попросил уйти пораньше, и, получив кивок, собрал вещи. Они вышли вместе. Вечерний город встречал их сизым небом и прохладным ветром, играющим с листьями. Сумерки мягко укрывали улицы, и шаги звучали тише обычного.

— Мы можем это обсудить? — спросил он осторожно.

— Что? — она удивлённо подняла брови. — А, ты про... Ну да, если у тебя не будет приступа.

— Постараюсь держать себя в руках. Но если вдруг резко сменю тему — поддержи разговор, ладно?

— Хорошо! Что хочешь знать?

— Ты вчера сказала правду? — спросил он, словно надеялся услышать отрицание.

Она легко вздохнула, посмотрела ему прямо в глаза и кивнула:

— Да. Я действительно умираю. Хотя все люди умирают, но я, кажется, сделаю это быстрее.

Он замер.

— Мне жаль, — наконец выдохнул он.

Она медленно повернула голову. Взгляд её стал холодным, в нём сквозило отторжение — так смотрят, когда не хотят ни сочувствия, ни утешения.

— Извини, — поспешно добавил он, сбившись. — Я просто... не знаю, что сказать.

— Ничего и не надо, — резко отрезала она. — От твоих слов ничего не изменится.

— Что с тобой? Это болезнь или что?

— У меня ИРД — Иммуно-Регенерационный Дефицит, — спокойно сказала она.

— Прости, я не врач и не понимаю, что это. Можешь объяснить проще?

Она улыбнулась, видя его замешательство.

— Наш иммунитет делится на два типа. Первый — это стена. Большая, крепкая стена, которая не пропускает инфекции и болезни. Второй тип — это солдаты, которые борются с тем, что прошло через стену.

— Пока понятно.

— Вот у меня проблема со стеной. У обычных, здоровых людей, если из стены выпадает кирпичик, они его восстанавливают, регенерируют. У меня выпавший кирпичик не восстановится.

— И ничего нельзя сделать?

— Нет. Генетический дефект неизлечим.

Он остановился, тяжело вздохнув.

— И как... в смысле, когда... когда это произойдёт?

— Никто не знает. Все говорят: рано или поздно. Когда-нибудь кирпичиков выпадет так много, что стена не устоит и рухнет. Хотя я среди таких, как я, считаюсь долгожителем, — с улыбкой сказала она. — Обычно люди вроде меня живут около шестнадцати лет. Мне уже двадцать, — радостно добавила она.

Он задумался, его лицо потемнело от печали. Он шёл, погружённый в свои мысли, не зная, как справиться с услышанным.

— Это всё? — вдруг спросила она с насмешкой. — Даже не спросишь мой любимый вопрос?

— Какой?

— «Это заразно?» — засмеялась она. — Обычно это первое, что спрашивают.

— Думаю, ответ — нет. Ты сама сказала, что это генетический дефект. К тому же ты бы не выходила на улицу, а твоя мама не познакомила бы нас. Мне кажется, это не заразно.

— Ты прав. Это не заразно.

— Много людей с таким заболеванием?

— Сейчас я одна. Одна такая, — гордо произнесла она. — А всего, вроде бы, есть двадцать задокументированных случаев.

— Давно ты знаешь?

— Не помню, наверное, с малых лет. Я часто бывала в больнице. У меня брали все возможные анализы, тыкали шприцами и говорили: «Сделай это, сделай то».

Он вспомнил их первую встречу.

— Ты поэтому так себя вела тогда? Потому что знала, что я боюсь смерти, и хотела меня прогнать? — задумчиво спросил он, с лёгкой улыбкой.

— Что? Нет. Просто... У нас с мамой уговор: у меня должны быть друзья, кто-то рядом. Чтобы она меньше волновалась.

— То есть я не первый, кого она привела?

— Нет, была ещё девушка-аспирантка, проходившая практику у мамы. Мы мило поговорили — и на следующий день она попросила другое место.

— Не удивлён, — усмехнулся он.

— Потом был парень. Он ходил к маме на сеансы, и, кажется, я угадала с его диагнозом, потому что после встречи со мной он тоже не пришёл и даже к маме перестал ходить. Видимо, излечился, — ехидно усмехнулась она.

— И зачем ты так поступаешь с людьми? Ну, кроме того, что это весело.

— Это правда немного весело, — хихикнула она. — Сложно объяснить. Та девушка пыталась анализировать меня, поиграть в психолога. Не вышло... А парень вёл себя надменно. В первой же фразе он выразил презрение к месту, где я выросла, назвав его захламлённой халупой, а наши книги — макулатурой.

— Значит, сами напросились.

— Да! Я маме так и сказала. А потом через год пришёл ты.

— А я что плохого сделал? Я вроде был вежлив и учтив.

— Ты? Не знаю. Ты выглядел как...

— Как?

— Ты не обидишься?

— Нет.

— Как маменькин сынок. Ты такой большой и добрый. Ты словно плюшевый. Вот эта твоя постоянная улыбка, словно ты слышишь и видишь то, чего нет. Будто... — задумавшись, она посмотрела на него. — Будто ты слышишь музыку, которой нет. Трудно объяснить. Почему ты всегда рад?

— Никогда не задумывался об этом. У меня есть улыбка? — удивлённо спросил он. — Я хожу и улыбаюсь всё время?

— Нет. Это не улыбка. Не знаю, это сложно описать. У тебя глаза, губы... Иногда кажется, что ты всё время вспоминаешь что-то приятное. Ты не улыбаешься, но и обратного не скажешь.

— Интересно. Иронично, — добавил он, улыбнувшись.

— Что именно?

— Ты пыталась меня выпроводить, и тем самым заинтриговала. Проще говоря, если бы в нашу первую встречу ты не пыталась меня задеть или соблазнить, я бы пообщался с тобой и ушёл.

— И не пришёл бы потом?

— Нет. Я хотел познакомиться только из-за Мэри. Но общаться с кем-то лишь потому, что кто-то — чья-то дочь, я бы не стал. Ты бы показалась мне скучной, простой и понятной.

— Угу, — задумавшись, улыбнулась она. — Вышло наоборот.

— Да, — сказал он с энтузиазмом. — Ты показалась мне интересной и необычной. Я захотел узнать тебя получше. Помню, как я говорил твоей маме, что наша встреча напомнила игру кошки с мышкой.

— Наверное, нужно извиниться за это?

— Нет, даже рад этому. Согласись, это было весело.

— Да, — засмеялась она. — Я помню, как ты сбегал. Ты правда ушёл, потому что тебе нужно было бежать?

— Да, правда. Кстати, я давно хотел сказать, что твои наряды меня завораживают. Они всегда такие красивые и изящные, хотя с ноткой безумия, — сказал он, глядя на её обувь.

— Спасибо, — стыдливо покраснев, ответила она.

— Хотя мне кажется, это на тебя не похоже. Тебе всё равно на мнение других, ты с лёгкостью переступаешь границы дозволенного, но при этом наряжаешься и красуешься.

— Я девочка, — сложив губки бантиком, милым голосом ответила она. — Мне нравятся красивые вещи. Иногда приятно чувствовать внимание, слышать комплименты. Мне кажется, я такая же, как все.

— Я так не думаю.

— Почему? — удивлённо подняв брови, спросила она, глядя на него.

— Ты делаешь вид, что ты такая же, как все. Это иронично. Твоя уникальность — в желании быть как все, в то время как все стремятся быть уникальными.

— Возможно, — задумчиво улыбнулась она. — Мне хватает уникальности в жизни.

Они подошли к её дому и стали неловко переглядываться, предвкушая прощание.

— Если я завтра не приду, не думай, что я обиделся или не хочу с тобой видеться. Просто мне нужно время, чтобы всё обдумать. Для меня это непросто, — сказал он, чуть растерянно.

— Я понимаю, — опустив взгляд, ответила она. — У меня была вся жизнь, чтобы привыкнуть. Тогда увидимся, когда увидимся.

— Пока не ушёл, хотел сказать... Быть умным — значит вовремя притвориться глупым, — улыбнувшись, посмотрел он на неё.

— Не понимаю, о чём ты, — сказала она, обернувшись и пряча улыбку. — Пока.

— До встречи, — мягко ответил он.