Письмо
Он стоял у тёмно-зелёной двери, испещрённой царапинами и потёками грязи. Ладонь, поднятая для стука, предательски дрожала. Из-за двери просачивались приглушённые звуки — женский смех и низкий хриплый голос. Собравшись с мыслями, он постучал.
Дверь открыл мужчина лет пятидесяти пяти в грязном халате. Он всё время оглядывался, словно кого-то ждал или боялся. Чёрные волосы с сединой, щетина, сигарета в зубах. Из квартиры тянуло дымом — резким, не табачным. Мужчина уставился на Лиама, который мял в руках листок бумаги.
— Кто ты? — спросил он, выглядывая за порог.
— Это не важно. Вас зовут Генри? — голос его звучал не уверено.
— Ты кто такой? — не отставал тот.
— Я уже сказал, это не важно! Скажите, вы были женаты? Знакомы с Мэри Эвелин Эверетт?
— Может быть... — голос дрогнул. — Ты кто и зачем спрашиваешь?
— Я друг Мэри.
Мужчина усмехнулся, с издёвкой глядя на него:
— Друг? То есть любовник?
— Просто друг, — твёрдо ответил он.
— Ну и что тебе нужно, «друг»?
— Вы не ответили на вопрос, но, судя по всему, вы тот, кто мне нужен. Вы в курсе, что у вас есть... — он запнулся, ощущая напряжение. — Была дочь.
Мужчина не обратил внимание на его запинку.
— Нет у меня никакой дочери, — раздражённо отрезал. — Я говорил ей сделать аборт. Это же какой нужно быть дурой, чтобы оставить спиногрыза?
Слова мужчины прозвучали очень грубо, особенно учитывая, что перед ним стоял парень, едва справляющийся с утратой. Гнев, ненависть и презрение мгновенно овладели бедолагой. Но всё же, он сдержался и продолжил:
— Так вот, Мэри просила передать вам: ваша дочь умерла. Мне жаль!
Мужчина покачал головой — фальшиво, словно выполняя формальность, и уже думал лишь о том, как поскорее вернуться к своим делам.
— Вот адрес, где она похоронена, — сказал, протягивая бумажку.
Мужчина взял бумажку. Пальцы автоматически скомкали её и уронили, как ненужный мусор. Взгляд был не злым — усталым, отстранённым. Он смотрел на парня, но видел лишь очередную проблему, заглянувшую в дверь.
— Я могу отвезти вас. Попрощаться, — его голос прозвучал вымученно, почти официально.
На миг в его лице мелькнуло сожаление — не о потере, а о чужой «ошибке».
— Зачем? Я предупреждал. Если не можешь нести ответственность — не берись. Она взялась. Не справилась, — его слова звучали сухо, как констатация факта. Для него не было трагедии, лишь причинно-следственная цепочка, которую он заранее предвидел.
— Ваша дочь умерла. Вам не интересно, как? Почему?
Генри задумался на миг.
— Нет. Это не моя дочь. Свой выбор я сделал. Ей оставил два: аборт или одиночество. Она выбрала одиночество. И... вот это, — он кивнул на смятый листок. — Значит, не справилась.
В голосе не было злорадства — только холодная, почти математическая убеждённость.
— Справилась, — выдохнул он с гордостью.
В голове эхом отозвались слова Мики: «Человек, способный на такой подлый поступок, не человек».
— Могу я передать ваш номер Мэри?
Мужчина пожал плечами. Взяв с тумбочки сигареты, он толкнул дверь локтем, даже не глядя.
— Передай... что мне нечего ей сказать.
Дверь закрылась с тихим щелчком.
Лиам вернулся к машине. Схватился за руль, сжав его так, что побелели костяшки пальцев, пытаясь выплеснуть гнев. В памяти обрывками всплывал тот день — они шли по старым улочкам, и она, сдерживая слёзы, рассказывала о своём отце. Он помнил каждое своё слово, каждый жест... но теперь воспоминания казались плоской картинкой, лишённой чувства.
И тут её голос прорвался сквозь пелену гнева — чистый и ясный. Ярость стала отступать. Руки сами собой соскользнули с руля на колени. Он облокотился на руль, позволив волне воспоминаний накрыть себя с головой.
Перед ним возникла Мика — но не смеющаяся, а измученная, с глазами, полными ненависти к отцу. Её боль за мать снова сжала ему сердце. Кадры прошлого всплывали обрывками, словно сигнал плохо настроенного приёмника. И это ещё больше злило его. Дар, который всегда помогал ему даже в самые трудные моменты, вдруг исчез. Он был как рыбка, забывшая, как плавать. Как птица, не умеющая летать. Как человек, не знающий, что такое любовь.
На парковку перед домом вышел Генри. Он был в джинсах, туфлях на босу ногу, футболке и грязном махровом халате. Лиам наблюдал за ним из машины. Его слегка пьяная походка казалась радостной и непринуждённой, будто ему только что не сообщили о смерти дочери. В голове парня царил хаос.
Заведя автомобиль, он заметил самодовольную ухмылку на лице Генри, который смотрел на него, как победитель, тогда как сам Лиам чувствовал себя проигравшим.
Поддавшись ярости, он внезапно вдавил педаль газа в пол. На парковке раздался свист шин, и его машина стремительно понеслась к Генри. На скорости около тридцати пяти километров в час, с закрытыми глазами, он сбил его. Ни капли сожаления или сомнения не отразилось на его лице. Он вышел из машины и услышал, как бедолага корчится от боли, лежа на земле. Удар пришёлся в ноги, отбросив мужчину на несколько метров от машины.
Лиам, значительно выше и крепче Генри, подошёл к нему и схватил за халат, волоча к багажнику. Страх сковывал его тело, руки дрожали, и он пытался собраться с мыслями. Но тщетно. Он не осознавал полностью, что делает, его разум был затуманен. Всё казалось ему нереальным, как сцена из фильма, где он был лишь наблюдателем, а не участником.
Путь был долгим, и из багажника время от времени доносились приглушённые звуки. Куда он ехал и зачем — Лиам не понимал, как и того, что он только что сделал. Он продолжал двигаться вперёд, одержимый воспоминанием о том, как Мика отзывалась об отце.
В голове пронеслась пугающая идея — что если он отнимет жизнь этого человека, тем самым почтит память своей подруги? Всё это происходило на фоне сильнейшего стресса, который он когда-либо испытывал. Гнев, скорбь, печаль и отчаяние — гремучая смесь.
В конце пути он свернул на лесную тропу. Начал падать снег, укрывая землю чистым покровом. Проехав ещё несколько сотен метров, Лиам остановил машину, оставив фары гореть.
Он вышел, словно во сне, не в силах остановиться. Вытащил Генри из багажника и бросил на снег. Тот был без сознания — то ли от боли, то ли от алкоголя.
Он выхватил из багажника тяжелый колесный ключ. Ощутил лишь глухую пустоту в голове и всепоглощающий гнев, выжигающий всё остальное. Стук сердца грохотал в висках, заглушая шелест падающего снега. Он смотрел на этого человека с ледяным, бездонным презрением. «Человек, способный на такой подлый поступок, не человек», — подумал он в последний раз.
__________________________________
Разрешите мне на минутку прервать ваше чтение. Знаете ли вы, что такое чудо? Многие, вероятно, считают, что чудо — это то, что не могло произойти, но всё же случилось. Чудо, полагают они, существует лишь в детских сказках или романтических фильмах. В реальной жизни чудо редко случается и воспринимается большинством как вымысел, приукрашивание реальности. Вот и я всю жизнь думал, что чудес не существует, и вместо них есть судьба или, быть может, случай. Именно они, судьба и случай, ловко играют нами, подстраивая всё так, чтобы наша жизнь выглядела как череда случайных событий, которые, по сути, вовсе не случайны.
Но однажды мне попалась на пути одна девушка, и её мнение изменило моё отношение к этому вопросу. Она утверждала, что чудо — это нечто, что происходит лишь один раз в жизни. Один момент, который ты запоминаешь навсегда, и в который ты веришь всей душой. И когда это происходит, ты не оставляешь места для сомнений — это именно чудо, а не что-то другое.
___________________________________
Одиннадцатого декабря, в глухом заснеженном лесу, стоял парень, замерший над телом мужчины. Его руки дрожали, глаза были полны слёз. Он закрыл их, пытаясь отсрочить неизбежное. А когда открыл — увидел...
Прямо перед ним, в луче фар, кружась в танце с падающими снежинками, порхала бабочка. Нежная, почти невесомая. Она легко взмыла вверх и вниз, играя в холодном воздухе, будто снег для неё — не помеха. Затем изящно присела на металлический ключ, который он сжимал в руке, и дважды помахала крыльями. В скупом свете фар и в пелене его собственных слёз они отливали нежно-голубым — точь-в-точь как циан, цвет глаз Мики. Она задержалась всего на мгновение, на пять секунд, — и исчезла в ночи.
Лиам рухнул на колени. Ключ с грохотом отлетел в снег. Он закрыл лицо руками, и его тело содрогнулось от беззвучного рыдания. В душе внезапно наступил покой, а в голове — тишина. Всплыли воспоминания о её глазах, улыбке и милом, аккуратном носике. О том, как они встретились и как она его донимала, называя скучным. О том, с какой страстью она жила.
В тот миг он осознал, что только что понял что-то важное, хотя пока не мог понять, что именно. Эта мысль была непередаваема, неописуема и для многих показалась бы запутанной, но всё было именно так.
Он поднялся с колен. На его лице появилась лёгкая улыбка — та самая, что была ему свойственна давным-давно, в другой жизни. Достав телефон, он набрал номер скорой помощи и сообщил, что обнаружил мужчину, лежащего без сознания и сильно пьяного, рядом с заправкой. Его голос был спокоен, а точность, с которой он описал местоположение, не оставляла сомнений: он знал, что делает. Закончив, он быстро уехал с места происшествия.
Заснеженная дорога простиралась перед ним, словно бесконечный белый ковёр. Снежинки проносились перед глазами, гипнотизируя его и погружая в раздумья. В этих мигающих перед глазами силуэтах ему виделись образы прошлого, и он снова переживал каждое мгновение, проведённое с ней. Его сердце наполнялось теплом воспоминаний, но вместе с тем на глаза наворачивались слёзы. Он смеялся и плакал одновременно, вспоминая её звонкий смех и те милые моменты, которые заставляли его сердце биться быстрее.
Въезжая на мост, он вдруг потерял контроль над машиной. Всё произошло в одно мгновение: машина рванулась вперёд и с оглушительным треском врезалась в столб. Удар был сокрушительным, передняя часть автомобиля оказалась полностью смята. Капот, и без того помятый после столкновения с Генри, теперь выглядел как жестяная банка, смятая небрежной рукой.
Лиам вышел из машины. Невероятно, но на нём не было ни царапины. Он медленно обошёл свой искорёженный автомобиль, оценивая повреждения. Достал телефон — экран был разбит, корпус изогнут. Он лишь слабо улыбнулся, застегнул куртку, натянул капюшон и пошёл прочь пешком. Его походка была спокойной, неторопливой, будто он просто вышел на вечернюю прогулку, а не пережил две катастрофы за одну ночь.
На следующий день машину обнаружили и эвакуировали. Брату Лиама пришлось долго объяснять, как его автомобиль оказался в другом городе, но он справился с этой задачей. Мужчину, отца Мики, забрала скорая — Лиам аккуратно оставил его недалеко от заправки. Тот был жив: переломы ног, сотрясение. В его крови нашли лошадиную дозу алкоголя, поэтому он ничего не помнил — ни как оказался в лесу, ни что с ним случилось. Машина выглядела так, словно никакого преступления и не было. Никто даже не подумал искать следы после аварии. Вся эта череда случайных событий оказалась вовсе не случайной, и всё случившееся имело свой смысл.
В тот же день Лиам позвонил Мэри и попросил о встрече. Он пошёл к тому дому, что стал для него родным. Переступив порог, он увидел в прихожей маленький столик. На нём стояли два вазона с живыми цветами и слегка запылившийся колокольчик. Он улыбнулся его знакомому, нежному звону, которого никто, кроме них троих, не слышал, и постучал в дверь кабинета.
— Здравствуйте, — он произнёс это, опустив глаза, разглядывая узор на ковре.
— Я очень рада тебя видеть, — её голос прозвучал мягко.
Он сел напротив, их разделял небольшой столик, заваленный бумагами и книгами. Комната была залита слепящим белым светом, отражающимся от снега за окном.
— Кажется, я не видела тебя целую вечность, — в её голосе слышалось облегчение. — Я скучала.
— Я тоже... Простите, что не приходил. Мне... было тяжело. Не подумайте, что это оправдание...
— И мыслей таких не было.
— Просто... я до сих пор не могу смотреть вам в глаза.
— Почему? Я напоминаю тебе её? — она мягко наклонила голову.
— Нет. То есть да... но не поэтому. А потому, что я бросил вас одну, когда вам была нужна поддержка.
— Какие глупости! Ты меня не бросал! — её голос прозвучал твёрдо и нежно одновременно.
— Тогда вот ещё причина... Я не знаю, как к вам относиться. Винить вас или благодарить, — он резко оборвал себя. — Простите, я не должен был этого говорить.
— Всё хорошо, я понимаю, что ты чувствуешь. И думаю, тебе стоит договорить. Я не обижусь.
— Если бы не вы... — он начал неуверенно, — я бы не познакомился с ней, и сейчас мне не было бы так больно... — он поднял голову, уставившись в потолок, чтобы сдержать накатившие слёзы. — Но с другой стороны... если бы не вы, я бы с ней не познакомился. Так что винить вас или благодарить — я так и не решил.
— Как решишь — сообщи, — она тихо улыбнулась.
Повисла тишина.
— Я передал ваше послание... вашему мужу.
— Я звонила тебе, но ты был недоступен.
— Да, я попал в небольшую аварию. Ничего серьёзного, помял машину и разбил телефон. Поэтому не перезвонил.
— И как... прошла встреча?
— Знаете... когда люди говорят, что все жизни ценны и все люди прекрасны... они, наверное, просто не были знакомы с вашим мужем. Простите за грубость.
— Значит, за двадцать лет он мало изменился...
— Состарился. Располнел. Пьёт и курит. Детали опущу.
— Догадываюсь, как всё прошло.
Они посидели в тишине несколько минут. Он упорно смотрел в окно, избегая её взгляда.
— Как вы? — наконец робко спросил он.
— Плохо. Скучаю. Тоскую. Целыми днями разбираю её книги, перебираю, отношу в библиотеку.
— Работаете?
— Нет... — она покачала головой, и тень грусти скользнула по её лицу. — Отказалась от всех пациентов. Все знают, что случилось, и отнеслись с пониманием. Взяла отпуск. Надо во всём этом разобраться. Отдохнуть.
— Выходит, это я вас побеспокоил... Я даже не подумал... — в его голосе прозвучала тревога.
— У тебя раздутое самомнение, — она сказала это с лёгкой, почти материнской улыбкой. — С чего ты решил, что ты — беспокойство? Почему ты решил, что это визит пациента к психологу, а не встреча двух друзей? Разве мы не можем быть друзьями и просто поговорить?
— Можем, — он едва сдержал улыбку. — Я, собственно, хотел об этом спросить. Я бы... хотел продолжать приходить к вам.
— Я буду только рада. А как ты? Работаешь?
— Нет. Я всем рассказал, что случилось, и мне дали отгул на неопределённый срок. У меня были заготовлены статьи, написанные в свободное время. Я их все отправил — думаю, на первое время хватит. В остальном... всё как всегда. Лежу. Грущу. Иногда гуляю. Бабочку видел! — вдруг выпалил он с неожиданной радостью.
— Бабочку? — она удивлённо подняла бровь. — Должно быть, особенная, раз ты о ней вспомнил.
— Да... Думаю, да. Не часто зимой бабочек встретишь... — он тепло улыбнулся, и на мгновение его лицо помолодело. — И книгу начал писать. Это... успокаивает.
— Это хорошо. Творчество во все времена помогало справляться с болью утраты. О чём пишешь?
— Я и сам не знаю. Вроде рассказ... а вроде и сказка. То ли комедия, то ли драма. Не понимаю ещё... но мне нравится. Можно вопрос? — он произнёс это осторожно, уставившись в пол.
— Конечно.
— Какой вы её помните?
Она слегка побледнела, участилось моргание.
— Тяжёлый вопрос...
— Можете не отвечать! — он тут же воскликнул, и в голосе его дрогнуло.
— Всё в порядке... Думаю, нет одного воспоминания. Я вспоминаю её по годам. Какой неугомонной она была в пять лет. Как упрямо со мной спорила в семь. Как смешно изображала из себя взрослую в двенадцать.
Он улыбнулся, представляя себе эту картину.
— И, конечно, я помню, какой она была рядом с тобой, — добавила она, смахнув слезу. — Довольной. Счастливой... — она усмехнулась. — Сияющей.
— Вредной, — покраснев, добавил он. — Настырной.
— И такой тоже... А почему спросил?
— Когда вы сказали мне, что её нет... я пытался вспомнить её и не мог. Эти полгода будто вырезали из моей памяти. Я две недели пытался хоть что-то вспомнить...
— У меня есть её фотографии. Я с радостью дам тебе.
— Нет, спасибо. Я вчера смог всё-таки вспомнить её. И думаю, что будет лучше, если она останется у меня в памяти. С годами память сотрётся, оставив лишь обрывки, фрагменты прошлого, чтобы в старости я не грустил и не тосковал.
— Интересный подход... Многие, наоборот, стараются сохранить каждый момент, пронести его через всю жизнь, чтобы было что вспомнить.
— Да, и, наверное, это правильно. Просто... когда есть фотография, когда знаешь, что в любой момент можешь на неё посмотреть, сами воспоминания теряют ценность. Тот самый момент теряет ценность. Люди начинают относиться ко всему так, будто таких моментов будет ещё много...
Воцарилась тишина. Лиам беспокойно поводил головой, и взгляд его упал на раскрытую на столе книгу. Он тут же вспомнил слова и просьбу Мики.
— Книга... — он улыбнулся, глядя на стол. — Вы читаете?
— Нет.
— А почему она открыта?
— Просто... — она отвела взгляд.
Он поднялся с дивана, подошёл к столу и кончиками пальцев, почти благоговейно, перевернул страницу. Затем повернулся и посмотрел на удивлённую Мэри. После вернулся на своё место.
— Она и тебя об этом просила?
— Да. Честно говоря, я совсем забыл. Но как только приду домой — обязательно открою книгу.
— Может, не надо?
— Почему?
— Это... опасно с психологической точки зрения.
— Но вы же это делаете... Почему мне нельзя?
— Я психолог и понимаю, к чему это может привести.
— Пусть я и не психолог, но я понимаю, что вас пугает. Вы переживаете, чтобы у меня не возникло ощущения контроля или отрицания реальности.
— Да. И ещё когнитивный диссонанс... ты можешь стать от этого зависим.
Он задумался. Спустя минуту тишины, ответил:
— Думаю, вы правы... Но если мы посмотрим на это с точки зрения дани, я таким поступком отдаю дань нашим отношениям, нашему с ней прошлому. Люди ходят на могилы других людей, разве это не одно и то же в глобальном смысле?
— Возможно... — она смотрела на него с лёгким удивлением.
В комнате снова повисла тишина. Он оглядывался, и его пальцы рассеянно водили по пятнам от фломастера на обивке дивана. Он слегка улыбался, представляя себе маленькую Мику, разрисовывающую всё вокруг.
— Ты её любил, — произнесла она с бездонной теплотой в голосе.
— Да... — он задумался. — Но не как парень девушку. Как друга. Как сестру, которой у меня никогда не было. Как лучшего друга. У меня всегда были братья, но друзей... не было.
— Уверена, она тоже тебя любила...
Он покачал головой, соглашаясь с ней.
— Я всегда думал, что мне не нужны друзья, потому что у меня есть нечто большее, чем просто друг, — произнёс он с горькой иронией. — Но я ошибался.
— В мире много людей. Найди тех, с кем будет так же весело и уютно, как с ней. Попробуй взглянуть на это как на урок.
— Как с ней уже не будет, — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая резкость. — Я повидал немало людей, и никто... никто не был похож на неё. Я две недели сидел и пытался понять, что именно меня в ней цепляло... И вчера наконец понял.
— Поделишься? — её голос прозвучал мягко, как приглашение.
— Её страсть... То, как она читала, то, как она... играла, радовалась, жила, — голос его звучал возбуждённо, он слегка повышал тон, восторженно произнося фразы. — Обычный кофе для неё был... словно наркотик, но это неправильное описание, она страстно желала его. Книги... банальные листы, в которых написаны банальные вещи, она читала так, словно в первый раз... Никто! Никто и никогда не читал так, как она. Мы однажды рассуждали с ней на тему, сколько нужно человеку для счастья.
Вдруг он резко сбавил пыл, его голос стал тише, глубже.
— Я всегда считал, что мне нужна свобода... Достаточно выйти на улицу — и я буду счастлив. Я всегда повторял, что мне нужно немного... Но это ложь! Мне нужно, чтобы всё было по-моему, и, думаю, именно это и вызывает мои панические атаки. Смерть — это не «по-моему»!
— Всё хорошо, — успокаивающе сказала она.
Он замолчал, уходя в себя.
— Ей по-настоящему ничего не нужно было... ни вы, ни я. Книга, буквы, сюжет.
— И кофе... много кофе, — с лёгкой грустью улыбнулась она.
С тяжёлым, но облегчённым сердцем он поднялся.
— Мне, пожалуй, уже пора...
Мэри взглянула на конверт, лежавший на столе. Потом подняла глаза на него — с жалостью, с надеждой, с материнской нежностью. Взяла конверт в руки, повертела его.
— Подожди. Я не знала, когда и стоит ли тебе это давать...
Он пристально смотрел на конверт, в глубине души надеясь, что это не письмо. Мысли о том, что его подруга будет говорить с ним после смерти, шокировали его.
— Это письмо. От неё.
Она протянула письмо и положила его перед ним.
— Если хочешь, можешь прочесть. Я бы хотела, чтобы ты сделал это здесь... так я смогу помочь тебе, — наблюдая страх в глазах парня, сказала она.
Он вскочил и зашагал по комнате, бросая на конверт испуганные взгляды. Его ум лихорадочно работал, пытаясь предугадать каждую строчку, каждое прощальное слово.
Наконец, он решительно подошёл к столу, схватил конверт, осмотрел его со всех сторон — и отшвырнул. Сделал три шага, вернулся, снова взял. Разорвал конверт дрожащими пальцами. Вытащил листок. И... разревелся. Но не от горя. А от облегчения.
На целом листе бумаги было написано всего одно слово: «ПИСЬМО». И рядом нарисован улыбающийся смайлик.
Его сердце оттаяло. В душе воцарилась тишина. Он представил, как она, хитрно улыбаясь, выводит это слово и рисует рожицу. На его лице расплылась настоящая, чистая улыбка.
Мэри с тревогой наблюдала за ним, ожидая срыва. Но, увидев его смех, сама расслабилась.
— Вам она тоже оставила? — спросил он, протягивая ей листок.
— Нет, — она покачала головой с лёгкой грустью. — Только тебе.
Она взяла листок, увидела одно-единственное слово — и тоже улыбнулась.
— Я думал, что она могла бы написать что угодно, но всё это было бы на неё не похоже... но вот написать слово «письмо». На это способна только она, — он вытер слёзы, но смеяться не переставал.
Он повернулся, чтобы уйти, начал одеваться. Достал кошелёк, хотел оставить деньги на столе.
— Лиам! — остановила его Мэри. — Это был сорок третий сеанс.
— Да? — он обернулся. — И что?
— Мне сорок два!
— Значит, я не могу вас поздравить? Ладно... Тогда с прошедшим Рождеством, — усмехнулся он.
С того дня он решил больше не посещать психолога и предпочёл доверить свои переживания другу. Как и раньше, они с Мэри встречались по субботам, пили чай и говорили обо всём на свете. Она постепенно вернулась к работе, он — к своим статьям. Их жизнь не вернулась в прежнее русло и, вероятно, уже никогда не станет прежней.
Но она продолжалась, хоть и без неё.
Набравшись смелости, он всё же пришёл на её могилу. Разрыдался там так, что не мог остановиться. И потом целый год не находил в себе сил прийти снова. Как и обещал, он оставлял книги открытыми, перелистывая страницы — чтобы она могла читать. В свободное время бродил по улицам, а по вечерам, когда тоска становилась невыносимой, садился за написание книги.
Эти строки — исполнение моего обещания ей. Я написал историю о нас, о том, как мы встретились, полюбили друг друга и как я потерял её. О том, как она изменила меня. Эта история о смехе и слезах, о счастье и горе, которые мы разделили. Возможно, это был лучший способ сохранить её в памяти — записать нашу историю на страницах книг, чтобы она могла жить в вечности, как воспоминание о том, что было.
Думаю, к этому моменту вы уже поняли, что рассказ никогда не был обо мне; он всегда был о ней. Перечитывая эти строки, могу с уверенностью сказать, что всё было иначе. Слова, написанные мною, не всегда смогут передать всю ту смесь чувств, которую я переживал, проводя время рядом с ней. Они могут лишь намекнуть на глубину наших разговоров, на тепло встреч, на смех и слёзы. Но даже если мои слова кажутся слабыми по сравнению с тем, что я испытывал, я всё равно верю, что они смогут донести до неё мои чувства и мысли.
Хочется верить, что однажды она прочтёт эту книгу. Поэтому, если когда-то вы будете держать её в руках, позвольте ей остаться открытой.
P.S. Не подглядывай...
К сожалению... или, быть может, к счастью — конец.